из туалета, я сразу же услышала, что мой сын кричит вполне прорезавшимся голосом. Я влетела в купе. Моего ребенка остервенело колыхала какая-то тетка – она с укором взглянула на меня, словно вот только что я ей продемонстрировала свою полную несостоятельность как мамаша и не было мне прощения.

– Разве можно одного младенца доверять другому? – возмущенно сказала она.

– Да, вы, конечно, правы, – пролепетала я, не сделав ни малейшей попытки оправдаться.

Она с гордым видом избавительницы покинула наше купе. Я покормила малыша, переодела в последнюю сухую пеленку. Он сразу же повеселел.

Чем ближе мы подбирались к Харькову, тем громче становилась украинская речь, она текла мягкой скороговоркой без обременительных интонаций. Хохлухи на полустанках продавали вкусные пироги, горячую картошку. И я не удержалась – накупила разной еды, удачно выменяв всего десять долларов из целой сотни, остальное валютчик вернул мне моей же валютой. Вот ведь как у них тут устроено: торгуют – почти задаром – вкусными домашними пирогами, которые, мне казалось, можно печь только по вдохновению для своих любимых. Словом, за окном что-то заметно поменялось – народ как-то обмяк, провис, что ли, стал проще и теплее. А может, я почувствовала родную кровь – все-таки одна бабка моя была украинкой, да и дед тоже.

В Харькове я выскочила на грязный холодный перрон, малыш был, как всегда, в рюкзаке – ему там было неудобно, но у него не было выбора, он слабо попискивал на мартовском ветру. Памперсов ни в одном киоске не оказалось, зато я купила вату и какие-то дешевые полотенца, этим я рассчитывала спастись. Рваный ветер сдувал нас с перрона, бил мокрым снегом в лицо, снова загонял в вагон.

После Харькова народ густо пошел по вагонам: что-то меняли, продавали, пели – любым способом хотели заработать копейку. Какой-то молодой парень с гитарой в руках и чистым голосом затянул дивную украинскую песню, он медленно шел по вагону, но никто не дал ему ни полгривны. Когда он поравнялся со мной, я увидела у него в глазах слезы. Мне кажется, он плакал не от бедности, не от отсутствия заработка – от отчаяния: в нем не признали большого артиста. В нем я почувствовала такую же отдельность от толпы, от всего рода человеческого, какую лелеяла все последние дни и месяцы в себе. Я была бы рада что-то ему дать, да только боялась, что скоро сама пойду с протянутой рукой.

Я лежала рядом с заснувшим малышом, с закрытыми глазами, но не спала, когда дверь в купе тихонечко отворилась, – я точно помнила, как закрывала ее на ключ. Я с трудом разомкнула свои отяжелевшие после бессонной ночи веки и вдруг увидела перед собой грязную цыганку с младенцем на руках – он спал, калачиком свернувшись у нее на груди в цветастой шали, переброшенной через плечо. Я вздрогнула – все произошло слишком неожиданно. Кроме того, эта мамашка с младенцем слишком уж напомнила мне меня саму. Она обвела цепким взглядом купе и мгновенно оценила ситуацию.

– Э, красавица, сама родила, без мужа, – резко бросила она. – Да ты не переживай. Все еще будет хорошо, все узлы развяжутся. Он сам за вами прибежит, да только ты… А-а, позолоти ручку…

Дальше я ничего не помнила – ни как открывала кошелек, ни как протягивала деньги. Вот только когда цыганки след простыл, я недосчиталась очередной сотни. Я расплакалась от отчаяния – деньги мои уплывали быстрее, чем я приближалась к своей цели. Перепуганный резким голосом цыганки, мой ребенок орал во всю мочь. Я мучительно вспоминала, что мне сказала цыганка, о чем хотела предупредить, но ничего вспомнить так и не смогла. У меня страшно разболелась голова, я была как будто чуть пьяная.

Часом позже я услышала залихватские звуки гармони – от них что-то задрожало внутри. Я выглянула в проход: гармонисту протягивали руки с деньгами со всех сторон. Ну почему вот так в жизни бывает: часом раньше гитарист и пел вроде бы не хуже, и играл, и лицо молодое, может, чуть провинциальное – да разве в этом дело? Но вот не удалось ему задеть некую тайную струну в людях, зажечь в глазах блеск. Может быть, народ еще в тот момент не проснулся или решил, что артист слишком молод и не следует приучать его к легким деньгам? Под уплывающие звуки гармони я радовалась успеху и признанию одного и плакала невидимыми слезами о судьбе другого. Это были слезы и о себе.

Словом, мало-помалу я приближалась к конечной точке моего пути. За окном вагона бурлила жизнь, далекая от светских раутов, фестивалей и конкурсов красоты, что густо разворачивались на экранах столичных телевизоров. И я вдруг со всей отчетливостью осознала, что она бурлит – независимо от меня, независимо от того, насколько плохо мне или хорошо. Что для всех этих людей вообще не важно, существую ли я на белом свете и какие драмы рвут мое сердце.

Итак, мое путешествие подходило к концу, да только вот незадача: я не знала, не помнила, где мне выходить. Вроде бы станция называлась Раздоловка, что невероятно соответствовало тому раздолью, которое открывалось глазу, стоило лишь миновать последний дом селения, но уверенности у меня не было. Когда-то мы с Тоней – в ту пору она еще жила не здесь, а в своей Никитовке – приезжали погостить к нашей двоюродной племяннице Аленке. Мы выходили на этой самой Раздоловке, а потом час или два – не помню точно сколько – шли пешком. И Тоня, и Аленкина мама Любаша – мои двоюродные сестры, их матери – сестры моего отца, – такой вот сложный семейный расклад, правда, далеко не полный. Это было давно, лет пять или шесть назад, теплый летний воздух струился и дрожал над бесконечными полями с кукурузой и подсолнечником. Тогда я была совсем молодой и мечтала о большой любви.

У меня был еще один вариант: доехать до Артемовска и попытаться оттуда автобусом добраться до деревни Бояки, или Баяки, или еще как-то так. Но когда не знаешь даже названия, трудно быть уверенной в успехе. В общем, я решила выходить на станции Раздоловка, тем более такая значилась в графике движения поезда.

Усатый проводник со свирепым лицом и добрыми глазами подал мне дорожную сумку, после того как я с Ванюшкой осторожно спустилась на перрон, подмигнул мне и сказал на прощание:

– Эх, где наша не пропадала! Если тебя не встретят – приходи, я бесплатно доставлю тебя обратно.

Я вышла на