все только училась жить. А это означало учиться отсекать прошлое или, по крайней мере, все то из него, что приносило боль и тоску. Это означало не ждать от жизни подарков, а довольствоваться тем, что есть, а если все же жизнь вдруг иногда расщедрится и снизойдет до тебя, как, например, в моем с малышом случае, то надо быть просто благодарной ей за это. Я знаю, большое искушение встретить кого-то в жизни, с теплой душой и умеющего сострадать, да так и припасть к этому живому источнику, излучающему свет и любовь, но только тогда, я знаю, теряешь способность держать удар и начинаешь пропускать мячи, или очки, или то, что подбрасывает тебе жизнь. И тогда вдруг приходишь к мысли, что вот так, в одиночку, как будто даже легче, и жизнь не застанет тебя врасплох. Но это только до той минуты, пока не рождается у тебя ребенок. И тогда все твои принципы, все надуманные концепции летят к черту, и ты снова ранима, и снова с ободранной душой и кожей, и снова учишься жить…

Утро было серым и мглистым. Скудный пейзаж за окном не будил никаких запредельных чувств. Кое-где еще лежал снег, и кругом, куда только можно было бросить взгляд, стояла вода. Земля была черная и влажная, она готовилась к самому главному в бесконечном потоке дней и лет – к оплодотворению и возрождению жизни.

Малыш еще спал. Во сне он корчил смешные гримаски, тоненькой трубочкой складывал губки. Мне вдруг так сильно захотелось взять его на руки и прижать, потереться щекой о его щеку, лизнуть в крохотный носик, что я не удержалась и сделала это.

– Ванечка! Маленький! – вырвалось у меня само собой.

Что ж! Вот и родилось имя. Он уморительно сморщил мордашку, но глаз не открыл. Боже мой! Какие сны, какие видения витают над ним? Какая тайна скрыта за семью печатями рождения новой жизни? На пересечении каких миров возникла эта крошечная жизнь?

В дверь постучали, я приоткрыла ее, хотя и с большим трудом – ржавую ручку заедало. Усатый проводник протянул мне стакан янтарного чая и пачку печенья.

– Пей, а то на ногах еле стоишь, – сказал он мне по-отцовски заботливо.

– У меня нет мелких денег.

– Пей! Чего уж там!

Чай был вкусный. Он обжег меня изнутри и вызвал прилив благодарности к человеку, сумевшему в безликой толпе разглядеть меня с ребенком на руках и понять, как я нуждаюсь в теплоте, простой человеческой поддержке.

Поезд подолгу стоял на каких-то малознакомых полустанках. Они были пусты и безжизненны. Ближе к украинской границе наметилось некоторое оживление – начали сновать торговцы валютой, журналами и прочим товаром, поезд стал останавливаться чаще. В тот момент, когда я увидела пограничника, я вдруг отчетливо осознала – сейчас выявится, что каким-то неясным образом я не готова к пересечению границы. И точно. Все оказалось до банальности просто – у меня не было разрешения отца ребенка (какой отец!) на пересечение границы, у меня не было даже свидетельства о его рождении – лишь двухнедельной давности справка из роддома. Я не могла объяснить, куда направляюсь, в какую-то деревню – ее названия я толком не помнила, что-то вроде Бояки от слова «бояться» или Баяки от слова «баять». Пограничник со стертым, изношенным от постоянного использования одних и тех же масок лицом – я даже не помню, какую сторону он представлял, – хищно рассмеялся мне в лицо. Сначала я его уговаривала, потом била на жалость, потом угрожала – никакого результата. И вот, когда его окликнули с другого конца вагона, я поняла, что пора действовать. Мне не было жаль моих денег, просто их было слишком мало, я не знала к тому же, как меня встретят, но возвращаться – в любом случае – я не хотела. Я вытащила из кошелька сотню – мельче у меня просто не было – и будто невзначай положила на столик под паспорт, так что выглядывал лишь маленький зеленый уголок.

– Ну, ладно уж! Чего там! Не возвращаться же тебе с ребенком в такую даль, – сказал он мне вполне дружелюбно мгновенно потеплевшим голосом. В глазах его загорелся небывалый блеск. Я слегка подтолкнула купюру со словами: «Я вам так благодарна!»

– Желаю вам вырастить крепкого и умного человечка, – вымолвил он на прощание. Глумливо это у него вышло. «Уж не такого ли умного, как ты сам?» – думала я, провожая его долгим взглядом.

Поезд все еще стоял на платформе. Минут через пять, услышав шум в вагоне, я выглянула в проход. Бравые солдаты вели под конвоем на выход сухонькую старушку с мальчиком лет шести.

– Сыночек, да отпусти нас, Христа ради! Нам тут осталось час езды. Да неужели у тебя никогда не было матери, окаянный? – это были последние слова, которые услышала я на границе.

Очень скоро я поняла, что никаких пеленок нам с малышом до конца пути не хватит. Я стала комкать газеты и прокладывать их под пеленки, все это было ужасно неудобно, а главное – ничуть не помогало, пеленки заканчивались катастрофически быстро. Вся надежда была на долгую остановку в Харькове – только бы там были в киоске памперсы! Надо было срочно менять деньги. Ну до чего же я неприспособленная! Правду говорит моя мама. Ведь это все можно было предусмотреть.

Вскоре к нам заглянул любопытный пассажир – мальчишка лет пяти – из соседнего купе.

– А кто это у вас – мальчик или девочка? – робко спросил он и стал с интересом разглядывать моего малыша. – А как его зовут?

– Ванечка, – не моргнув ответила я.

– А можно мне его подержать?

Если честно, я сама боялась брать малыша в руки, тем более давать его подержать пятилетнему ребенку. Да только что мне оставалось делать!

– Можно! Ты только посиди, не двигаясь, и подержи его покрепче, а я пойду умоюсь, хорошо?

Я усадила их поглубже, подоткнула со всех сторон одеялами, сказала:

– Не шевелитесь и не дышите!

– Как это? – испуганно спросил мой новый друг.

– Я пошутила, – засмеялась я. – А тебя-то как зовут?

– Тема, – неуверенно ответил он.

– Слушай, Темка! Я быстро! Только умоюсь и назад. Ты, главное, не волнуйся. Ведь Ванюшка спит.

В туалет я, разумеется, с ходу не попала. Я переждала ту самую франтиху, что ушла из моего купе, – с утра она выглядела бледной и увядшей. Я влетела в туалет перед дядькой, нахально буркнув что-то про грудного ребенка. Видит бог, в моем случае это была абсолютная правда. Когда я вышла