на всю свою ветхость, метнулась на кухню с прытью четырнадцатилетней отроковицы и вернулась с большой бутылью, наполненной прозрачной жидкостью.

– А закуска? – сказал Володя.

Манана поставила бутыль на стол под навесом, затянутым виноградной лозой, и снова ушла на кухню.

Мы сходили наверх и оставили мою сумку в самой маленькой из четырех комнат.

– Я бы в большой спал, – сказал Володя.

– Эта рядом с лестницей, – объяснил я. – Да и не люблю я большие комнаты.

Мы вернулись под навес, а бабка все еще ковырялась на кухне.

– Так мы не уйдем никогда, – пробурчал Володя. – Манана, неси сыр!

Я обратил внимание на переменчивость его настроения. В Минске он был гораздо спокойнее.

– Там холодно, – сказал Володя. – И нет чачи.

Манана стала носить из кухни тарелки. На одной – лепешки, на другой – сыр, на третьей – крупно порезанные помидоры, на четвертой – что-то вроде сальтисона, знакомого мне с далекого детства.

«Да тут целый пир!» – подумал я.

– Для тебя старается, – сказал Володя. – Ей ведь не с кем выпить.

– А ты? – спросил я.

– Я здесь редко бываю, – вздохнул товарищ. – В гору ходить неохота.

«Всего триста метров», – подумал я.

Володя взглянул на меня, но ничего не сказал.

Манана, наконец, принесла стаканчики. Володя взял в руки бутыль и разлил по ним чачу. Манана с неодобрением посмотрела на капли, пролившиеся на стол.

«У меня бы еще хуже получилось», – подумал я.

– Я из нормальных бутылок привык разливать, – сказал Володя. – А тут пещерный век. Ну, за знакомство!

Он выцедил свой стаканчик до дна. Я хватанул стаканчик залпом и закашлялся, из глаз потекли слезы. Это был настоящий спирт, а не чача. Манана выпила полный стаканчик, не моргнув глазом, и аккуратно вытерла тыльной стороной ладони губы.

Я закусил чачу сальтисоном, и слезы из глаз потекли еще обильнее. Сальтисон был приправлен жгучим перцем, в наших Ганцевичах его делали по-другому.

– Я же говорил – крепкая, – сказал Володя. – Давай по половинке, иначе из-за стола не встанем.

Похоже, он был хорошо знаком с чачей Мананы.

Бабка еще раз посмотрела на него, и в этот раз ее взгляд стал уничтожающим. Несовместимость поколений была налицо.

Мы выпили по полстаканчика. Я закусил сыром. Он был намного лучше сальтисона.

– Возьми помидор, – пробормотал Володя.

Он, кстати, ел все подряд. А Манана почти не закусывала. Володя наполнил ее стаканчик.

– Нам еще у нас сидеть, – сказал он мне. – А Манана остается дома, пусть пьет.

Чувствовалось, бабка хотела многое сказать своему внуку, но она, к сожалению, не знала русского языка. Свой стаканчик она выпила в полном молчании.

Мы поднялись и вышли из двора.

– Вечером я дорогу сюда найду? – оглянулся я на дом Мананы.

– Провожу, – успокоил меня товарищ. – Сейчас со своими стариками тебя познакомлю. У нас, кстати, гость из Тбилиси, тоже физик.

– Ядерщик? – спросил я.

– Конечно! – почему-то обиделся Володя. – У нас других физиков не бывает.

2

Володя открыл своим ключом дверь квартиры, и мы прошли в его комнату. По звукам, доносившимся из других комнат, я понял, что в квартире полно народу.

– Я же сказал – гости, – сказал Володя. – Физики с дочкой.

– Из Тбилиси? – уточнил я.

– Да, из Академии наук, но наш институт лучше. Сам Берия организовал!

– Для создания атомной бомбы?

– Конечно! Привезли сюда немецких ученых, и понеслось… Под институт выделили санатории «Синоп» и «Агудзеры». А квартиры сотрудникам давали в лучших домах рядом с институтом.

Я подошел к подоконнику и выглянул на улицу. Судя по ширине подоконника, стены в доме были толстые. Наверное, хороший дом.

– Лучше здесь нет, – заверил меня Володя. – Запах из кухни слышишь?

Я принюхался.

– Что-то готовят, – сказал я.

– Лобио! – посмотрел на меня, как на маленького, Володя. – У нас его в каждом доме варят. А сегодня гости готовят, специальную приправу привезли из Тбилиси.

– На закуску?

– Лобио едят утром, днем и вечером. Национальное блюдо. С утра варится.

– Почему так долго?

– Это же фасоль! Пойдем, посмотрим.

Мы прошли на кухню. Следом за нами на кухне появились родители Володи и гости, муж с женой. Все они по очереди заглядывали в котел и снимали пробу ложкой, лежащей на тарелке рядом с котлом.

– Скоро будет готово, – сказал мне гость, по виду типичный физик. – На столе уже тарелки расставлены.

Мне стало не по себе. Уж не для меня ли устраивается пиршество?

– Для всех, – сказал Володя. – Папа, что будем пить?

– Коньячный спирт, – ответил папа.

– Дядя Серго дал?

Папа промолчал. Видимо, ему не хотелось заострять внимание на происхождении коньячного спирта. Володя, впрочем, на этом и не настаивал.

Я открыл рот, чтобы спросить об отличиях коньячного спирта от самого коньяка, и тут в кухню вошла она. И у меня пропал дар речи.

Как студенты филфака, мы с Володей были привычны к особам противоположного пола. Нам, кстати, и одна девушка нравилась, Надя Зашивалова. Тонкая, длинноногая, с русыми волосами, – типичная филологиня. Но здесь, в Сухуми, на кухню явилось нечто из ряда вон выходящее.

Тоже тонкая, тоже высокая. Густая черная волна волос, захлестывающих открытые плечи. Черные глазищи в пол-лица. Нос не какая-то картошка, пришлепнутая к лицу, а точеный кавказский носик с горбинкой, не очень большой. Яркий рот, нисколько ее не портящий. И грудь. Я был уверен, что, если бы где-нибудь в мире проводился конкурс «Мисс грудь», эта девушка уверенно заняла бы на нем первое место. Но самое главное – у нее была абсолютно белая кожа, может быть, алебастровая.

«Неужели ей пятнадцать лет?» – посмотрел я на Володю.

Он неопределенно пожал плечами.

Девушка что-то сказала на грузинском языке. Я догадался, что речь шла о лобио. Видимо, он чересчур долго готовился не только в моем понимании.

– Как ее зовут? – шепотом спросил я.

– Ия, – сказал Володя.

Да, не наше имя. По-латыни «и а» – я пойду. А просто «и» – иди.

Взрослые засуетились. Папа девушки выключил огонь на плите и ушел вместе с дочкой. Мама унесла к обеденному столу лепешки.

– Пойду рюмки поставлю, – ретировался вслед за ней папа Володи.

– На пляж хочет, – посмотрела на нас Володина мама. – Одной ей нельзя.

– Почему? – одновременно спросили мы.

– Маленькая.

– Пусть с нами идет, – сказал Володя.

– С тобой?! – возмутилась мама. – Ты даже с Анаидой на пляж не ходишь, не только с маленькой девочкой.

Меня здесь никто в расчет не брал, и мне стало обидно.

– Ей надо хотя бы немножко загореть, – сказал я. – Совсем белая.

– Белая – это красиво, – с укоризной взглянула на меня мама. – Это у вас