На борту «Аполлона-1» в тот день «горячих испытаний» едва не оказался четвёртый человек. Руководитель полётов Джин Кранц рассматривал возможность подняться на борт, чтобы попытаться разобраться с одной из регулярно возникавших проблем с системой. Он должен был располагаться под одним из трёх ложементов экипажа, в спальном отсеке. Именно там тлел очаг пожара, и окажись там Кранц, он мог успеть его обнаружить.

Но Джин решил остаться в стартовом пункте управления.

Не уверен, что он когда-нибудь простил себя за то, что не поднялся на борт «Аполлона-1».

Ещё одно роковое стечение обстоятельств: люк «Аполлона-1» открывался в четырнадцать операций. В экстренной ситуации это было практически неприемлемо. Новый люк, значительно более безопасный, был уже спроектирован, и испытания должны были стать последним разом, когда использовался старый. Как только «Аполлон-1» поступил бы в финальную «реабилитацию» перед миссией, старый люк планировалось заменить новым — он открывался за двадцать секунд. Новый люк, с которым «Аполлон-1» должен был полететь в космос, вероятно, спас бы Гаса, Эда и Роджера.

В промозглый зимний день я шёл рядом с покрытым флагом гробом своего товарища Гаса на Арлингтонском национальном кладбище в Вашингтоне. Роджера похоронили там же в тот же день; Эда — в его альма-матер, Военной академии США в Вест-Пойнте.

Гас оставил жену Бетти и двух сыновей — Скотта и Марка, обоих подростков. (Сыновья Гаса выросли с его любовью к небу и сегодня работают пилотами гражданской авиации.) Семья стояла в первом ряду — Бетти в чёрном, оба мальчика смотрели в землю перед собой. Рядом с ними стояли президент Соединённых Штатов и другие высокопоставленные представители правительства и космической программы.

В воздух ударили ружейные залпы, одинокий горнист сыграл «Отбой».

Шестеро из нас в мундирах замерли по стойке смирно. Когда-то нас было семеро, и почти десятилетие мы вместе встречали любые испытания.

Я поднял глаза: четвёрка реактивных истребителей ВВС шла низко и плотно — крыло к крылу. Не долетев до нас, второй самолёт внезапно резко взмыл вверх и в сторону, оставив в строю зияющую брешь — строй с пустым местом.

Этому символу столько же лет, сколько всему, что я знаю, — но никогда прежде я не ощущал его смысл так остро, как в ту минуту. Я потерял своего истинного ведомого, и эта прореха в строю была точным слепком той дыры, что открылась у меня внутри.

Добряк Гас ушёл — лёг на заснеженном холме неподалёку от вечного огня, горящего над могилой человека, который больше всех хотел, чтобы мы добрались до Луны.

Та самая задержка в нашей космической программе, которой никто не хотел, всё-таки случилась.

Нам пришлось столкнуться с реальной угрозой того, что программа «Аполлон» будет закрыта. Казалось, вот-вот сбудется то, о чём кто-то в НАСА однажды сказал в разговоре о безопасности пилотируемых полётов: «Мы не можем терять астронавтов. Потеряем астронавтов — потеряем финансирование». По всей стране разгорелась дискуссия: стоит ли тратить более двадцати миллиардов долларов на то, чтобы отправить людей на Луну, когда есть столько других проблем, включая войну во Вьетнаме? У космической программы всегда были критики, и за одну ночь их ряды разрослись. Даже некоторые из самых видных учёных страны утверждали, что дешёвые и несравнимо менее опасные беспилотные аппараты могут узнать о Луне ровно столько же, сколько и астронавты.

Мне и другим астронавтам репортёры и политики всё настойчивее задавали жёсткие вопросы о необходимости «опасных» пилотируемых полётов: они уже успели наслушаться сторонников беспилотных зондов, видевших в трагедии шанс увеличить своё финансирование. Я неизменно отвечал прессе, публике и политикам одно: в истории авиации жертвы всегда были и всегда будут. «Не нужно закрывать программу из-за жертв, — говорил я. — Нужно выяснить причины, устранить их и двигаться дальше». Я указывал: информация, которую даёт пилотируемый полёт, несопоставима по богатству с тем, что можно получить от беспилотных зондов.

В разгар этой полемики слово взял лучший продавец НАСА — Вернер фон Браун. Он убедительно говорил Конгрессу и всем, кто был готов слушать, что высадка людей на Луну откроет новый рубеж в освоении космоса. «Когда Чарльз Линдберг совершил свой знаменитый перелёт в Париж, я не думаю, что кто-то считал его единственной целью — просто добраться до Парижа. Цель состояла в том, чтобы доказать возможность трансокеанских авиарейсов. Он обладал достаточной дальновидностью, чтобы понять: лучший способ убедить в этом весь мир — выбрать цель, известную каждому. В программе "Аполлон" нашим Парижем является Луна».

«Аполлон» был спасён — во многом благодаря поддержке и политической воле президента Линдона Джонсона. Пусть он и урезал бюджет НАСА — чтобы финансировать новые внутренние программы, — Джонсон отказался использовать трагедию «Аполлона» как повод для дальнейших сокращений. Как и все мы, президент Джонсон верил в цель — высадить человека на Луну до конца десятилетия. Прежде чем корабль был признан пригодным для повторного полёта, в «Аполлон» было внесено ровно 1341 изменение — работа, занявшая полтора года у 150 000 мужчин и женщин.

После гибельного пожара НАСА провело полный аудит всех материалов на борту корабля. Мы, например, даже не задумывались о том, что алюминий в атмосфере чистого кислорода высокого давления горит почти как дерево. Вся липучка, которой мы крепили предметы к поверхностям в невесомости, оказалась высокогорючей. Одних бумаг из бортового журнала было достаточно, чтобы сложить стопку высотой двадцать дюймов, — и разумеется, вся эта бумага горела.

В результате комплексного исследования безопасности мы разработали несгораемую бумагу и липучку, а также другие негорючие материалы. Жаль, что Федеральное авиационное управление не воспользовалось этим многомиллиардным результатом работ по безопасности полётов и не обязало коммерческие авиакомпании применять материалы, которые не горят даже под паяльной лампой. Сегодня в отечественных авиалайнерах для набивки кресел, напольных покрытий и потолочной отделки используются материалы и ткани, которые легко воспламеняются и за секунды выделяют густой токсичный дым.

Лишь после завершения всей этой работы «Аполлон» наконец полетел.

На мысе Канаверал была установлена бронзовая мемориальная табличка: «Памяти тех, кто принёс высшую жертву, чтобы другие могли дотянуться до звёзд. Счастливого полёта экипажу «Аполлона-1».»

Мне было невыносимо, что Гаса больше нет. Но то, чему мы научились из катастрофы, унёсшей три жизни, укрепило всю программу «Аполлон» и помогло сдержать обещание президента Кеннеди.

Думаю, Гас не хотел бы, чтобы было иначе.

10. К ЛУНЕ — И МИМО МАРСА

В конце 1968 года, когда американская и советская космические программы вернулись в строй после