с тряпкой в кулаке, не вытирал — просто держал.

— Старшина.

— Командир.

— До вечера.

— До вечера.

Он перекрестился у бедра. Я не подал виду, забрался в кабину.

Котов стоял у двадцать второй, шлемофон на сгибе локтя, пилотка под пагон. Я махнул ему через стекло — он махнул в ответ. И уже из кабины, через раскрытый фонарь, крикнул:

— Лёш!

— Что?

— Повязку сняли — а чешется хуже, чем с повязкой.

И заулыбался виновато: вот, мол, рассказываю ерунду перед взлётом.

Я кивнул. Закрыл фонарь.

Подъём.

Семёрка пошла тяжело — заплатки на крыле забирали сколько-то от обтекания, и я знал это, и тянул дольше обычного. Котов сзади-справа поднялся ровно. На первых ста метрах он чуть отстал — потом подтянул.

Полтора часа над лесом — на шестистах. Сухо, ясно, видимость такая, что под крылом в дымке угадывались очертания деревень в двадцати километрах. Эфир работал. Прикрытие шло выше, на восьмистах; у них была своя четвёрка, свои позывные, свои короткие переклички — мы их слушали в полуха.

Котов в правом крыле, в полусотне метров. Заход на цель я начал размечать в голове ещё на подходе. Лес заканчивался, шла луговина, потом — серая полоса грунта с самолётами в линию. «Юнкерсы» стояли неудобно для нас — носами на запад, пушками не достать с первого захода, но эрэсы по линии сядут. Зенитки — слева у леса и справа за капонирами.

— На цели, — сказал Беляев в эфир.

Зенитки открыли раньше, чем мы дошли до края поля. Серые шарики разрывов поползли левее группы; одна спарка трассой прошла под носом первой пары. Я довёл угол. Тридцать.

Эрэсы.

Котов справа — почти одновременно со мной. Под крылом полыхнуло двумя — у меня по линии, у него ближе к капонирам. Крайний «юнкерс» завалился, второй задымил, третий пошёл хвостом вверх. У Котова в стороне капонира поднялся столб с белой шапкой — топливо. Бочка или машина, я не разобрал.

ШВАК короткой по нижним. Отдача в плечо привычная. Левая ШВАК прошла чисто — пятый вылет подряд Прокопенко выигрывал у её дурного нрава.

На выходе перегрузка вдавила в кресло. Кровь от глаз отошла, как полагалось. Я тянул на разворот, влево, низко, чтобы дать второй заход с другого края поля.

И в эту секунду сверху, из шлемофона, чужой голос:

— Группа Беляева. «Мессеры» сверху. Четыре. Шесть.

Это был наш командир прикрытия. Голос ровный — но это был тот ровный голос, который у истребителя означает, что он уже занят.

— Все вниз, — сказал Беляев, не дожидаясь второй фразы. — К земле. Все вниз.

Я успел подумать одно: что от истребительной полосы они подошли быстрее, чем Беляев утром на инструктаже сказал, — двенадцати минут не было. Потом перестал думать.

Я нырнул.

Шестьдесят метров. Сорок. На тридцати — лес впереди. Ушёл правее, чтобы не ткнуться. Котов справа — был. Я видел его правое крыло на пятидесяти, чуть позади.

И тут — слева.

Тонкая трасса прошла перед моим носом — не моя, не наша. Я качнулся на инстинкте, ушёл правее, потерял на секунду лес из поля зрения, потом нашёл — и обернулся.

Справа было пусто.

Не «отстал» пусто, не «оторвался на пятьдесят метров» пусто. А такое пусто, как будто там никогда никого и не было.

Колька Котов держал правое крыло Соколова у самой земли.

Хвост семёрки впереди-слева, лес под брюхом, плечо саднит под гимнастёркой. Эрэсы он положил, как командир показывал на ящике: тридцать, дым режешь. У капонира рвануло белым.

В шлемофоне треснуло, чужой голос сказал что-то про четыре и шесть. Колька понял только, что Беляев сказал «вниз», и пошёл вниз.

Семёрка ушла левее. Колька на секунду потерял её на фоне дыма.

Хотел сказать в эфир: «Лёш, где ты», — открыл рот, вдохнул.

Слева сверху ударило оранжевым.

Жар. Крен.

— Котов! — крикнул я в эфир. — Двадцать второй, ответь!

Треск.

— Двадцать второй! Колька!

Через две секунды — чужой голос, спокойный:

— Правый крайний штурмовик вниз пошёл. С дымом.

Я обернулся через плечо.

Над лесом, метрах в трёхстах за моей хвостовой кромкой, медленно поднимался чёрный столб. Не серый, как от зенитки, не белый, как от топлива — чёрный, плотный, поднимающийся с одной точки в кронах сосен.

Парашюта над лесом не было.

Я смотрел секунду. Может быть, две. Машина шла на тридцати, в лес врезаться было проще простого, и я тянул её левой рукой на штурвале, а правая лежала на ручке тяги, и обе руки делали что-то без меня.

— Соколов. Домой.

Это был Беляев.

— Соколов! — повторил он. — Слышишь меня?

— Слышу.

Я довернул на восток.

Дальше всё было автоматом. Тело пилота — то самое, чужое, которому я научился доверять за месяц, — само держало курс, само работало триммером, само контролировало масло и обороты. Группа впереди шла семёркой, машины Беляева я видел в трёхстах. Внутри не осталось ничего, кроме рук на управлении.

Через двадцать минут лес начал редеть, открылся знакомый поворот реки. Дома.

Я считал в голове машины впереди — раз, два, три, четыре, пять, шесть. Шесть. Должно было быть восемь. Одна — Котов. Вторая — кто? В строю я не видел ни одной из 3-й эскадрильи. Может быть, рассыпались на обратном пути и идут поодиночке. Может быть, нет.

Заход на полосу я делал по привычке, не думая. Семёрка катилась медленно. Я заглушил мотор, не дойдя до капонира, как полагалось — но стоял подольше обычного, держа руку на ручке тяги. Руки ещё работали. Остальное — нет.

Сел я последним.

Прокопенко стоял у соседнего капонира с тряпкой, не двигался. Когда я выключил мотор, он не пошёл сразу к семёрке, как обычно, — постоял ещё секунд десять. Потом подошёл.

Я снял шлемофон. Откинул фонарь. Воздух с улицы был горячий, пах сухой травой и сожжённым маслом — машинным, моим. Я слез с крыла на крыло и спрыгнул на землю.

Прокопенко поднял руку. Положил мне ладонь на плечо.

И ничего не сказал.

Я посмотрел на него один раз. Он не смотрел в ответ — смотрел на хвостовое оперение семёрки, как будто там было что-то важное. Хотя ничего там не было.

Я отошёл за капонир.

Здесь никого не было. Земля, прошлогодняя трава под старой капонирной обваловкой, у самой стены — пустая железная бочка, оплётка её рыжая и ободранная.