уже видел эту его привычку — стоять и слушать там, где вслух не учат, но если стоять достаточно долго, что-то да зацепится.

— Лёш.

— А.

— Принеси ящик. Я тебе кое-что покажу.

Котов удивился, но принёс. Поставил тот же, что был вчера для рисования, на бок. Я сел на корточки. Котов рядом.

— Смотри. Уход на «мессера». — Я провёл по фанере прямую линию. — Это твой курс. Это «мессер» сверху, по солнцу, заход в правое заднее. — Я провёл вторую линию, под тупым углом. — Ты идёшь первой. У тебя три варианта. Первый — нырнуть. Хороший, если земля близко: уйти к деревьям, к складкам, к чему угодно, что закрывает. — Я постучал по фанере. — Но если ты на восьмистах и земля закрытая лесом, нырять не во что. Тогда — второй вариант. Резкий разворот к нему. Не на него, к нему — чтобы дать ему лобовую и отбить заход.

Котов смотрел.

— А если он в стволе уже?

— Если он в стволе — третий вариант. Бочка с уходом в нижнюю четверть. Не учебная — рваная. Ты уходишь не туда, где у него ствол, а туда, где у него крыло. У «мессера» при пикировании ствол смещается на крыло, а тебе нужно уйти в обратную сторону. Это секунда — если успеешь, прошёл, если не успел — он в тебя дал.

— Я успею?

— Не знаю. Я не знаю, как у тебя реакция в воздухе. Завтра, может, узнаем.

— Угу.

Он молчал минуту. Потом:

— Лёш. А ты сам — как уходил, когда у тебя?

Я подержал секунду.

— У меня было два раза. — Я не сказал «в этой жизни», но Котов услышал бы только текущий счёт. — Один раз в начале июля, когда мы с Жоркой шли — я разворотом отбил. Не получилось точно, но «мессер» ушёл во второй заход, а второго захода у нас не было — мы домой. Второй раз — на неделе. Мне Беляев в эфире успел сказать «вниз», и я нырнул. Два метра над лесом, машину царапало кронами, я слышал. Это работает только если успеваешь нырнуть до того, как «мессер» в тебя дал. Если в тебя уже идёт ствол — поздно.

— Значит, нырять — пока не дал.

— Пока не дал. Бочка — когда уже даёт. До бочки — нырнуть.

— Угу. Понял.

Он сидел ещё минуту, глядя на фанеру. Потом кивнул сам себе и сказал тихо, не для меня:

— Делай работу хорошо.

Я не переспросил — это была отцовская фраза, которую он мне рассказал вчера на бревне. Он её сейчас сказал не вслух к себе, а как ритуал. Я сделал вид, что не услышал. Это была его опора, не моя.

— А Жорка?

— Жорка — резкий разворот. Ему так удобнее. Он в воздухе за рулём отдыхает, любит маневры. Мне — бочка. Я в воздухе отдыхаю на прямой.

— Как разные люди.

— Каждый своё. На земле один читает, другой работает, третий поёт. В воздухе — то же самое.

Котов кивнул, потом ещё раз кивнул, как делал, когда что-то закладывал в голову на длинное хранение.

В стороне от землянки Морозов у стопки боезапаса заметил, что мы рисуем на ящике. Он сделал шаг в нашу сторону, потом остановился. Не подошёл. Стоял в десяти шагах, делал вид, что разбирает свой планшет, но смотрел на нас краем глаза.

Я заметил, не подал виду. Котов тоже заметил.

— Морозов учится через стенку, — сказал Котов тихо.

— Учится.

— Хорошо ему. У него уже три учителя.

— Не три. Один — Жорка, второй — ты, третий — Прокопенко. Я его учитель только если завтра он у меня в правом крыле.

— Будет.

— Может.

Четвёрка вернулась к десяти. Все четверо. Беляев первый, Павлюченко за ним, Жорка третий, Филиппов последний. У Жорки в плоскости была дырка от зенитки — небольшая, на ладонь, по бокам несколько мелких. Прокопенко через две минуты после посадки уже был у его машины. Я стоял у семёрки, не подходил.

Котов ушёл к двадцать второй — он у неё с утра был свой запасной командир, это была его машина в любом случае.

Жорка слез на крыло, спустился. Прошёл мимо меня. Сказал коротко:

— Хорошо, Лёш. У них там за лесом тыловая база. Завтра, может, нас всех туда поднимут.

— Может.

— Угу.

И пошёл к землянке. Не смотрел на ящик, на котором мы с Котовым только что рисовали. Не его дело — у него своя школа была, в воздухе.

Вечер первого числа Беляев провёл в штабной палатке с Кожуховским. Они там были долго — часа три. Я знал, потому что лампу через стенку у них выключили только в десятом часу.

В землянке Беляев пришёл к нам в одиннадцать, без планшета, с одной картой в руке.

— Завтра — большая работа. Восьмёрка. Аэродром подскока «лаптёжников» в сорока километрах западнее линии. Прикрытие — четвёрка. Я веду группу. Соколов с Котовым — правый фланг. Подъём в шесть. Сейчас спать.

Не сел. Не объяснял. Пошёл к своему столу, разложил карту, сел над ней. Будет смотреть до полуночи, я знал это уже.

Мы легли.

Я не спал минут двадцать. Слышал, как Котов на соседних нарах ворочается. Жорка дышал ровно — он-то сегодня летал, ему сон шёл естественно. Котов завтра летал в первый раз большой работой и не мог заснуть.

— Колька.

— Что.

— Спи.

— Угу.

Через десять минут он заснул.

Второго августа Беляев на инструктаже стоял у карты дольше обычного.

— Аэродром подскока, — сказал он, ткнув карандашом. — Километров сорок западнее линии фронта. У них там «лаптёжники» в линию, штук пятнадцать, заправляются к утренней работе. Полоса грунтовая, ангаров нет. По периметру зенитки — лёгкая, средняя.

Карандаш сместился чуть в сторону.

— И вот здесь, ближе, — истребительная полоса. «Мессеры» поднимутся минут за двенадцать. Прикрытие у нас есть, но мало. Четвёрка. Если зайдут — мы вниз всей группой. Никто не геройствует. Понял, кто меня услышал?

Никто не ответил вслух. Беляев это и считал ответом.

Состав: восьмёрка штурмовиков — четвёрка 1-й и четвёрка 3-й. Ведущий группы — Беляев. Пара Соколов–Котов — правый фланг, ближе к опушке.

Перед взлётом я подошёл к семёрке.

Прокопенко стоял у крыла