узкую раму. Его мощь здесь, на фоне старого дома, кажется почти карикатурной.

Мы спрыгиваем в мягкую, высокую траву и, крадясь как воры в собственном саду, пробираемся к хлеву. Поднимаемся на чердак, где до самой крыши навалены горы свежего, пахучего сена. Оно все еще хранит в себе густое дневное тепло, отдавая его нам.

— Сельская идиллия, Данилов, — шепчу я, затягивая его вглубь этого золотистого лабиринта. — Здесь нас никто не услышит. Только сверчки. Но они умеют хранить секреты.

Рус не отвечает словами. Он рывком валит меня на податливую, шуршащую охапку, и запах сухих трав мгновенно смешивается с его тяжелым, дурманящим мужским ароматом.

Он нависает сверху, полностью блокируя собой бледный лунный свет, льющийся из небольшого окна. Я чувствую его вес каждой клеточкой, ощущаю, как колючие стебли впиваются в спину сквозь ткань костюма, но этот дискомфорт лишь сильнее разжигает внутренний пожар.

— Ты невозможная, малая, — рычит он, и в этом звуке я слышу долгожданную потерю контроля. Его губы впиваются в мои с такой жадностью, будто он пытается восполнить каждый час нашей разлуки. — Такого у меня еще точно не было.

Снаружи небо закипает иссиня-черным. Первый удар грома бьет так сильно, что старые балки сеновала стонут, а в щели между досками врывается запах озона и мокрой пыли.

На чердаке хлева только узкие полоски лунного света пробиваются сквозь щели в крыше, расчерчивая пространство серебром. Воздух здесь густой, душный, пропитанный ароматом подсохшего жасмина, луговых трав и старого дерева.

Я чувствую себя так, будто меня бросили в костер, и пламя этого костра — он.

Рус нависает сверху, вминаясь локтями в шуршащую солому по обе стороны от моей головы. Его мощная фигура полностью перекрывает свет, оставляя меня в его личной, горячей тени. В этой темноте я слышу только его сорванное, тяжелое дыхание.

Вспышка молнии на мгновение заливает сарай мертвенно-белым светом, и я вижу его глаза — в них бушует шторм похлеще того, что за стенами.

— Ты с ума меня сведешь, Рита, — его голос падает до едва слышного, вибрирующего рыка, от которого у меня внутри все сжимается в тугой узел. — Самый необычный вариант медового месяца.

Он не ждет ответа. Его губы накрывают мои — жадно, почти грубо, с привкусом ночной прохлады и того самого бешеного, дикого желания, которое мы оба до боли подавляли в доме.

Его руки бесцеремонно сминают мою футболку, задирая ее до предела. Его губы тут же жадно впиваются в мою грудь, языком, зубами. Мне уже трудно различать посреди накатывающего марева.

Он не просто касается — он захватывает меня, присваивая каждый сантиметр тела заново, будто проверяя, не забыла ли я его.

Я не просто ощущаю его — я им дышу. Вцепляюсь в его напряженные плечи, чувствуя, как под кожей перекатываются жесткие мышцы. Никаких «пожалуйста», никакой нежности. Только эта первобытная потребность друг в друге, от которой кружится голова.

Его руки нетерпеливо стягивают мои спортивки, вместе с бельем. Он тут же наваливается. Придавливает, раздвигает мои ноги. Очень широко. Ложиться так, что я даже через ткань брюк чувствую его возбуждение.

Пригвождает меня своим весом, заставляя все глубже проваливаться в душистое сено. Смотрит в глаза и делает несколько медленных, тяжелых движений бедрами, наглядно демонстрируя, что сегодня ночью пощады не будет.

Дождь лупит по крыше, превращая мир в одну сплошную стену воды, скрывая наши звуки от остальных.

Его губы спускаются к моей шее, он прикусывает кожу, и я выгибаюсь навстречу, заглушая стон в его волосах.

Тяну его на себя, сгорая от нетерпения. Рус действует быстро.

82

Сухой щелчок его ремня и резкий треск молнии в гулкой тишине хлева. Он рывком разводит мои колени, утопая в шуршащем сене, и входит в меня одним глубоким, сокрушительным толчком.

Вскрикиваю, инстинктивно вскидывая бедра навстречу его сокрушительному напору. Боль привыкания вперемешку с диким восторгом прошивает позвоночник, и я впиваюсь ногтями в его напряженную, влажную от пота спину, оставляя на ней длинные борозды.

Но Руслан реагирует мгновенно. Как только мой голос срывается на высокую ноту, он жестко накрывает мой рот своей широкой ладонью, прижимая затылок к пружинящей соломе.

— Тише, маленькая, — его голос падает до едва различимого, опасного шепота прямо у моего уха. — Разбудим всех. Гроза еще далеко. Пока каждый твой вздох слышно до самого крыльца.

Он замирает на секунду, вжимаясь в меня всем телом, давая мне время привыкнуть к его глубине. Но когда он медленно убирает руку, я не выдерживаю. Сдерживаемый внутри крик превращается в протяжный, вибрирующий стон, который я не в силах контролировать.

Каждое его движение — это удар током.

Рус рычит — глухо, утробно — и снова находит мои губы. Теперь он гасит мои звуки поцелуем — жадным, властным, не оставляющим места для вдоха. Он буквально выпивает каждый мой стон, врываясь языком в мой рот, диктуя новый, бешеный ритм. Его ладони, зарытые в сено по обе стороны от моей головы, сжимаются в кулаки, заставляя солому хрустеть и ломаться под его мощью.

Ритм рваный, жесткий, как непогода за окном. Сено под нами ходит ходуном, сухая пыльца трав щекочет нос, а ночная прохлада ливня, просачивающаяся сквозь щели в крыше, едва касается моей кожи, контрастируя с обжигающим, почти невыносимым жаром его тела.

— Сильнее, Рус… — выдыхаю я ему в губы, сходя с ума от этого наполняющего ощущения. — Еще…

Он рычит — утробный, животный звук — и перехватывает мои бедра, вбиваясь до самого упора. Он не щадит меня, заставляя чувствовать всю жажду своей мощи, каждый толчок, который отзывается дрожью во всем теле. Его руки фиксируют мои запястья в золотистой соломе, пригвождая к месту.

— Твоя… — хриплю я, запрокидывая голову, ловя ртом воздух, пахнущий полынью и его парфюмом.

— Моя, — отзывается он, ускоряясь до предела. Его кожа, покрытая испариной, скользит по моей, а сено шуршит под нами, как живое существо.

Ритм становится неистовым. Он больше не сдерживается, вбиваясь до самого упора, до звезд перед глазами.

Я чувствую, как волна наслаждения начинает закручиваться в тугой, невыносимый узел где-то глубоко внутри. Ритм становится неистовым. Рус впивается в мои губы, забирая мой последний крик, когда мир вокруг окончательно рассыпается на миллионы серебристых искр в лунном свете.

83

Снаружи небо окончательно звереет. Гроза больше не предупреждает — она оказывается прямо над нашими головами. Вспышки молний мгновенно сменяются оглушительным громом, без малейшей паузы, словно небо раскалывается пополам прямо над крышей хлева.