кто хотел выпотрошить меня подчистую. Такое бывает, когда слишком успешно выходишь из тени. А ты молодец. Не повелась как ребенок. Не поверила картинке.

Его большой палец медленно, почти гипнотически очерчивает контур моей нижней губы.

— Я не знала, чему верить, — шепчу я, чувствуя, как мое сопротивление окончательно тает.

Его ладонь ложится на мой затылок, прижимая мою голову к его груди. Там, за ребрами, его сердце колотится так же бешено, как мое. Этот ритм на двоих — единственное, что сейчас имеет значение.

— Все закончилось, Рита. Вопрос закрыт. Мы возвращаемся. Но не в тот дом. В новую жизнь.

80

В дом входим почти бесшумно, но тишина старого здания обманчива: половицы едва слышно стонут под весом мужчин. Я жестом приглашаю охранников в столовую.

Они двигаются как тени — огромные, сосредоточенные, мгновенно сканирующие пространство, словно ожидая засады за каждой дверью.

На фоне нашего простого быта, старых обоев и накрахмаленных салфеток их массивные фигуры в темной одежде выглядят как пришельцы из другого, жесткого мира. Мира, где не знают пощады.

Ставлю чайник, достаю из-под полотенца мамины пироги. Руки уже почти не дрожат, их наполняет какая-то странная, лихорадочная энергия, заставляющая сердце биться в ускоренном ритме.

Рус не садится. Он замирает у дверного проема, прислонившись плечом к косяку, и я физически ощущаю его присутствие.

Он не смотрит на стол, не замечает парней, которые уже начали занимать места. Его взгляд — тяжелый, темный, откровенно голодный — приклеен ко мне. Он медленно ведет им по моей спине, задерживается на изгибе бедер, подчеркнутых спортивным костюмом, и у меня по позвоночнику пробегает разряд тока.

— Пойду родителей разбужу, — шепчу я, не оборачиваясь, потому что знаю: если встречусь с ним глазами сейчас, то просто не смогу сделать ни шага. Щеки горят так, будто я стою у открытой печи.

Захожу в спальню. Мама и папа уже не спят — сон чуткий. Когда я говорю, что приехали гости, и они видят мою улыбку, в их глазах отражается бесконечное облегчение. «Ну, слава Богу, срослось», — читаю я в их безмолвном переглядывании.

— Пусть проходят, дочка. Сейчас и мы выйдем, — мама уже ищет халат, а папа серьезно кивает, настраиваясь на важный разговор.

Возвращаюсь в столовую и снова натыкаюсь на его взгляд. Рус даже не шелохнулся.

Он ловит мой вздох. Он не просто ждет чая. Он считает секунды до того момента, когда мы наконец останемся одни. Под этим его немым, собственническим давлением воздух в столовой кажется слишком густым, почти осязаемым.

Охранники сидят идеально ровно, но даже в их молчаливом присутствии Рус умудряется доминировать, заполняя собой все пространство.

Когда родители выходят в столовую, сцена меняется в одну секунду. Мой отец, который всю неделю репетировал «серьезный разговор с зятем», буквально застывает на пороге, так и не донеся руку до дверного косяка.

Трое огромных мужчин в темном, из которых Рус — самый масштабный и пугающе непроницаемый, одновременно встают при их появлении. В нашей тесной столовой сразу становится катастрофически мало места. Родители явно не ожидали увидеть такую «армию».

— Руслан, — Рус первым делает шаг навстречу и протягивает руку отцу. Это рукопожатие выглядит как официальная передача полномочий над моей жизнью.

Мы рассаживаемся за столом. Рус проходит за моей спиной к своему стулу, и в это мгновение, когда родители отвлекаются на чайник, его ладонь на секунду накрывает мою ягодицу.

Короткое, почти невесомое прикосновение, от которого у меня внутри все стягивается в тугой, пульсирующий узел. Прежде чем сесть, он находит мою руку и сжимает ее сильно. Безмолвное обещание, что долго это чаепитие не продлится.

Дальше — чай. Мы с родителями просто наблюдаем за скоростью, с которой исчезают мамины пироги. Кажется, эти люди не ели вечность.

Диалог между Русом и папой все же завязывается — короткий, по-мужски конкретный. Рус отвечает вежливо, но его голос звучит как рокот приближающейся грозы. Родители быстро признают его «своим», хотя я вижу по их глазам: они все еще в легком шоке от его масштаба.

Рус сидит прямо напротив меня. Он делает глоток из чашки, но его взгляд — немигающий, собственнический — направлен прямо мне в глаза.

Не выдерживаю, незаметно высвобождаю ногу из кроссовка и под низкой скатертью нахожу его голень. Ноги Руса не перепутаешь ни с чьими — литые, твердые, как камень. Стоит мне коснуться его, и я чувствую, как напрягается все его тело, а взгляд становится еще темнее.

В комнате повисает та самая «жирная», густая пауза, когда все формальности соблюдены и нужно распределяться на ночлег.

Охрану определяем в гостевую.

— Нам и на полу норм, не беспокойтесь, — басит один из парней, когда папа начинает суетиться с раскладушкой.

Когда дом наконец снова погружается в звенящую ночную тишину, а родители уходят к себе, я беру Руса за руку. Его ладонь горячая, сухая и властная. Не говоря ни слова, я веду его по темному коридору в свою комнату.

81

Когда Руслан заходит внутрь, комната, которая всегда мне казалось достаточной, сжимается до размеров коробки. Его мощные плечи едва не задевают косяк, а когда он садится на край кровати, та издает такой жалобный и протяжный скрип, что я невольно замираю.

Рус снимает ботинки, стягивает рубашку, оставаясь в одних брюках. В полумраке его торс кажется еще огромнее. Он ложится, и матрас сильно прогибается, явно не рассчитанный на его вес. Я пристраиваюсь рядом, утыкаясь носом в его горячее плечо.

В доме абсолютная тишина. Все уже видят сны. Но я чувствую, что Рус не спит. Его тело напряжено как струна.

Я провожу ладонью по его животу, и его тело мгновенно отзывается на мою близость. Он пытается это скрыть, дышит ровно, но пульс под моей ладонью выдает его с головой.

Начинаю медленно вести пальцами, поднимаясь к шее. Мои губы касаются его щетины.

— Рита, — хрипит он, перехватывая мою руку. — Перестань. Кровать орет на всю деревню. Родители твои за стеной. Мы сейчас всех разбудим.

— Не разбудим, — улыбаюсь я в темноте. — Иди за мной.

Осторожно встаю, стараясь не скрипеть половицами, и открываю старое деревянное окно. Оно поддается с тихим, жалобным вздохом, впуская в душную комнату резкий запах наступающей грозы и ночной влаги.

Вылезаю на улицу, чувствуя босыми ногами влажную траву, и маню его за собой. Рус, чертыхаясь почти неслышным шепотом, лезет следом.

Я с замиранием сердца наблюдаю, как он, напрягая свои огромные плечи, едва протискивается сквозь