миледи приоресса, сильна, и на ней благословение самого Господа нашего. Я всю ночь молилась о ее душе, и Отец небесный ответил. – Я изобразила до боли невинную улыбку. – Воистину, это его чудо.

Мучительное мгновение она, прищурившись, пристально смотрела на меня, а потом оскалила зубы в неприятной улыбке.

– Вероятно, леди Морган, вы правы. Если вы уверены, что так оно и было, мы не должны подвергать сомнению пути Господни.

Целую неделю приоресса приходила к нам в комнату, и Элис часто приходилось прыгать в постель из-за письменного стола или от камина. И хотя эти визиты становились все короче, по мере того как к подруге возвращалось здоровье, мне все казалось, что наша наставница каким-то образом поняла все по моему лицу и до сих пор ищет доказательства, чтобы заклеймить меня безбожницей.

– Она знает, – продолжала твердить я спустя десять дней, проснувшись в неизбывном ужасе.

Элис подошла к столу, доедая ломоть вчерашнего сыра.

– Не говори ерунды, – с полным ртом пробормотала она. – Теперь уже и знать-то нечего.

Я улыбнулась ее вернувшемуся аппетиту и продолжила сокрушаться:

– Но она все время задает одни и те же вопросы, значит, пытается поймать меня на лжи. Должно быть, аббатиса сказала ей, что я нашла черную книгу.

– Я же говорила тебе, аббатиса меня благодарила, – сказала Элис. – И даже не спрашивала, видела ты книгу или нет. Ты…

Ее прервал тихий стук. Я махнула ей рукой, возвращайся, мол, в постель, открыла дверь, и в комнату шмыгнула послушница.

– Леди Морган, аббатиса Гонория ждет вас у себя в приемной.

Все внутри у меня подпрыгнуло.

– С-сейчас?

– Да, госпожа моя. Она ждет вас немедленно.

Обернувшись, я увидела, что у Элис раскрылся рот. Послушница переступала с ноги на ногу, и я поняла, что ей велено сопровождать меня навстречу судьбе на манер крошечного Харона.

– Очень хорошо, – сказала я, – ведите.

Я последовала за ней по сводчатому коридору, мимо дверей в церковь, которые снова открылись, когда аббатство покинула хворь. Оттуда тянуло густым ароматом ладана и доносились распевные звуки литании. Голоса монахинь то вздымались ввысь, то опускались, выводя мелодию, привычную и знакомую мне, как собственное сердцебиение.

Вскоре мы добрались до приемной аббатисы Гонории, где я когда-то с ней познакомилась и с тех пор провела многие часы за учетными книгами. Послушница постучала, и этот звук вызвал у сороки нервный крик. Аббатиса неожиданно для меня оказалась в кабинете одна, если не считать Бенедикта, лоснящегося, любопытного, восседающего на своем насесте. Она поднялась без улыбки, но тон у нее был добрым.

– Леди Морган, у вас озадаченный вид.

– Я думала, тут будет приоресса.

– С чего же вдруг?

У меня сил не было выдумывать какие-то уловки.

– В последнее время она не слишком мною довольна. И говорила об исключении.

Аббатиса лишь положила ладонь на инкрустированный сапфирами наперсный крест и, шурша облачением, подошла к очагу.

– Вас не исключают, леди Морган. Вы – отличная ученица, возможно, лучшая из всех, что у нас были. Я по-прежнему не меньше вашего хочу, чтобы вы приняли постриг в аббатстве Святой Бригиды.

Облегчение наступило мгновенно, причем такое сильное, что мне пришлось отступить на шаг, чтобы не упасть. Никаких порицаний, предупреждений, ни даже намека на подозрения в том, что я вылечила Элис запретными чарами. Мне ничто не угрожало.

Так было до тех пор, пока аббатиса не посмотрела мне прямо в глаза и не добавила:

– Если бы я только могла оставить вас у себя!

Мир вокруг застыл.

– Но вы говорили…

– Это не мое решение.

– Но чье же тогда? – спросила я. – Ведь даже епископ Саммерленд не может вмешиваться в то, как вы управляете монастырем. – Так оно и было. Во время одной из их встреч я исполняла роль писца. Тогда аббатиса, наливая епископу вина, одновременно сообщила, что он слишком мало знает о женщинах, а потому она отнесется к его касающимся нашего гардероба эдиктам с тем презрением, которого они заслуживают. С тех пор стены аббатства Святой Бригиды не видели его высокопреосвященства. – Не могу представить, кто мог…

– Конечно же, Утер Пендрагон! – Это имя ударило, будто меч в грудь. Аббатиса Гонория вздохнула. – Лично верховный король своим королевским указом призывает вас в Тинтагель. Вам ведь исполняется девятнадцать на весеннее равноденствие? В этот день вы нас покинете.

На самом деле, срока оставалось еще две недели, но я даже не вспоминала об этом, потому что твердо намеревалась принять монашество в двадцать один год. Внешний мир и его всевозможные соблазны вроде дома, двора, жизни, которая проходит у всех на виду, а не в тихом уединении, перестали для меня существовать. И это вполне меня радовало. Мысль о том, что Утер Пендрагон до сих пор имеет власть надо мной, потрясла даже сильнее, чем сама новость.

– Но почему? – спросила я, оцепенев.

– В указе говорится, что есть какие-то правовые вопросы, которые требуют решения. Бог свидетель, я сделала все, что могла. Написала вашей леди-матери, объяснила про вашу учебу, про целительство, о ваших планах стать монахиней. Но в ответном письме она сообщила, что решение короля окончательно. А неподчинение королевскому указу, как вам известно, является изменой.

Я оперлась подбородком о кулак и глубоко задумалась. Искра надежды, маленькая, но мощная, воспламенила меня.

– Эти «правовые вопросы»… мне дарованы земли и поместья, которые не понадобятся, если я приму монашество. Наверно, королю нужно мое присутствие, чтобы официально вернуть их короне. И я, конечно, их сразу же верну.

Аббатиса Гонория сделала паузу, не заметить которую было невозможно.

– Конечно, при желании вы можете поступать как сочтете нужным… но если ваши намерения им не понравятся, то потеря… благосклонности королевы может… создать сложности.

Речь, конечно, шла о пожертвованиях. Если Утер запретит матери заниматься благотворительностью, положение монастыря существенно ухудшится. Без золота короны недовольство епископа станет наименьшей из проблем преподобной матери-настоятельницы.

– Уверяю вас, леди аббатиса, это единственная причина. Матушка будет в восторге, если я приму святые обеты. – Я опустила глаза к шраму на ладони и уверенно улыбнулась. – Вот отпишу свои земли, заявлю о своем намерении остаться в сестричестве и к празднику Пятидесятницы вернусь в аббатство. Мне ничто не помешает.

Поджидая меня, Элис как призрак маячила за дверью нашей комнаты.

– Аббатиса выгнала тебя? – требовательно спросила она. – Если да, я пойду к ней и скажу, что ты не имеешь никакого отношения к моему исцелению.

– Не горячись, никто меня не выгонял.

– Так тебе ничего не грозит?

– С ее стороны – ничего. – Только сейчас до меня дошли возможные последствия моего отбытия и жуткие в своей беспощадности перспективы, которые меня могут ждать. Меня затошнило от страха, которого я не испытывала