кровати моей матушки, когда морской бриз и мелодичный плеск волн не могли, как прежде, меня убаюкать.

Под конец я поддалась уговорам Элис и провела ее по всему замку, и по материковой, и по островной его части; показала каждую комнату, все башни, все подземелья, ристалище и конюшни. Напоследок мы отважились выйти на мыс и отправиться в церковь. Я была потрясена, увидев, что кто-то только что зажег свечу за упокой моего отца, несмотря на отсутствие отца Феликса. Мне стало любопытно, кому он доверил тайну матушкиного ритуала.

Я помолилась над отцовской могилой, а потом мы попробовали открыть дверь ризницы, но безрезультатно.

– Должно быть, отец Феликс увез ключи с собой, – сказала я Элис. – Это значит, нам нечего читать, помимо «Ars Physica».

– Придется развлекать себя как-то иначе, – ответила она.

Я велела открыть матушкину гостиную, и мы отправились туда. Эта комната, вся мебель в которой была мне знакома, по-прежнему оставалась светлой и приятной, хотя стены нуждались в покраске, а розы снаружи разрослись и застили свет в окнах. Выцветшая Пенелопа хмурилась с гобелена, сосредоточившись на своем ткацком станке.

– Здесь должно быть что-нибудь, чтобы нас занять, – предположила я, открывая шкафчик из древесины каштана.

Шаря там вслепую, я нашла лишь нуждающуюся в починке подушечку, растрескавшийся колпачок для сокола и белый рукав из хорошей льняной ткани. Я перевернула его и увидела герцогский герб моего отца, аккуратно вышитый темно-синей нитью, – работа матушки, сделанная давным-давно, когда она лучше всех в этом доме управлялась с иголкой и ниткой. Забросив рукав обратно в шкафчик, я захлопнула его дверцу.

– Смотри, что я нашла! – Элис подняла лютню, некогда принадлежавшую Элейн, – пыльную, лишившуюся нескольких струн.

Я вздохнула.

– Она сломана, к тому же я и играть-то толком не умею.

– Я могла бы натянуть новые струны, если бы они у нас были, – сказала подруга. – Чтобы скоротать время, учила бы тебя играть.

– Уверена, это не порадовало бы ни одну из нас. – Я направилась к окну и опустилась на каменный подоконник. Стоял конец марта, и день оставался безразлично сереньким, солнце силилось пробиться сквозь клубящиеся тучки.

Элис отложила лютню и плюхнулась в мягкое кресло.

– Есть одна вещь, которую мне хотелось бы проделать. Поужинать в Большом зале.

– Да там, считай, и нет никого.

– Знаю, но я ведь никогда раньше не ужинала в замках. Пожалуйста, скажи «да», cariad!

Я не могла отказать такой прочувствованной мольбе, а потому в тот же самый вечер мы оказались за поспешно собранным столом на возвышении за трапезой. В обществе тех немногих, кто остался в Тинтагеле, мы ели жареную ягнятину. Внизу располагались три почти пустых стола: для рыцарей, для оруженосцев и для слуг, которые в данный момент не готовили и не подавали еду. После трапезы рыцари по очереди представились, вкратце сообщив о своем происхождении и рассказав, кому служили их предки; все это напоминала ярмарку, где продают породистый скот. Акколон вышел последний, наряженный в длинную темно-синюю тунику поверх белого льняного одеяния и подпоясанный коричневым кожаным ремнем с серебряными заклепками.

– Мои госпожи, – начал он, – я рад… я хотел сказать, мы все рады, что вы к нам присоединились.

– И вы говорите от лица всех, не так ли, сэр Акколон? – произнесла я. – Как самый главный тут, в Тинтагеле?

Он издал неуверенный смешок.

– Не совсем так, леди Морган, хоть сэр Бретель и назначил меня наместником на время своего отсутствия. Но, конечно, единственный человек, который обладает тут настоящей властью, это вы.

Элис озорно посмотрела на меня.

– Вот это веселье! Давай, прикажи что-нибудь.

Я набрала в легкие побольше воздуху и собралась уже отвергнуть ее шаловливую просьбу, однако, сделав выдох, обнаружила, что решимость исчезла, оставив внутри необычную легкость.

– Очень хорошо. Сэр Акколон, я слышала, что каждый вечер вы играли тут на лютне и пели, но сегодня вашего инструмента почему-то тут нет.

– Нет, – подтвердил он. – Мои песни могут оказаться слишком… какое слово тут подойдет… земными? Неуместными в присутствии дам.

– Мне говорили, что вы поете в основном по-французски.

– Да, миледи. Но вы понимаете этот язык.

– И все же вам придется сыграть ради всех остальных. Уверена, мы с леди Элис как-нибудь это вынесем. – Я широко улыбнулась ему, в первый раз позволив себе это сделать. Улыбка застала его врасплох, и его сопротивление – легкое, как перышко, и галантное, но тем не менее настоящее – дрогнуло в свете свечей. – На самом деле, это приказ, – добавила я.

Он покорно склонил голову.

– Если вы настаиваете, миледи, я могу только подчиняться.

Акколон дал пажу знак принести его лютню с длинным грифом, потом уселся на рыцарский стол и стал лихо исполнять развеселые мелодии. Первые несколько песен были галльскими, вульгарными и шуточными, подходящими скорее для портовой таверны, чем для резиденции короля, но это делало их только забавнее. Низкий голос Акколона – именно такой мелодичный, как я и предполагала, – играл с хитросплетениями слов так же непринужденно, как хозяин этого голоса скакал с копьем, а изящные пальцы перебирали струны. Маленькая, но благодарная аудитория то и дело разражалась восторженными криками, отбивала ритм и требовала еще более фривольных песен. Акколон подмигивал и скалился в ответ, а исполняя некоторые строки, не мог сдержать смех.

– Замечательно! – выдавила Элис, задыхаясь от смеха. – Ты знала, что из него может выйти такой отличный трубадур?

– Нет, если честно, – призналась я. – Мне сказала об этом Тресса, когда я спросила, нельзя ли где-нибудь достать струны.

– Ах, значит, тебе захотелось посмотреть, как он это делает?

Я бросила на нее резкий взгляд, но потом смягчилась.

– На самом деле, да, мне было любопытно.

Она улыбнулась и положила руку мне на локоть, но быстро отдернула ее, пытаясь подавить отчаянный кашель.

– Матерь Божия, Элис, с тобой все хорошо? – Я помахала пажу, чтобы он вновь наполнил ее кубок.

Она сделала большой глоток и суматошно закивала.

– Да, просто пылинка попала. – Подруга указала на рыцарский стол. – Слушай, он темп сменил.

Я снова перевела взгляд на Акколона. Его голова теперь склонилась к струнам, пальцы двигались медленно, исполняя совсем другую мелодию – тягучую, сладостно-горькую, от которой все в зале погрузилось в благоговейную тишину.

Мы хорошо знали эту древнюю балладу – трогательное воспоминание о томлении, любви и потере, описывающее одну-единственную встречу в многолюдном зале. Но Акколон исполнял ее на родном языке, и я замечала каждое изменение, которое он вносил в музыку, подстраивая ритм льющейся из-под его пальцев мелодии под свой диалект.

Сделав паузу после первого припева, Акколон поднял темноволосую голову и поймал мой взгляд. И пусть прошло время и наши души и умы были теперь