думаешь, откуда она взялась? – спросила я спустя неделю, когда мы плелись к лазарету. К тому времени нам удалось кое-чего достичь: у первых заразившихся спал жар, и их можно было отправлять долечиваться обратно в кельи. Но запас снадобий опасно уменьшился, и в саду почти не осталось лекарственных трав; мы боялись, что состояние тех, кто пошел на поправку, снова ухудшится, если не продолжить лечение.

Элис плотнее завернулась в плащ.

– Я слышала, все началось с прибытия конного гонца. Он привез письма, вернулся на постоялый двор в Бриджидсфорд, лег в постель и умер. Но может, это все просто сплетни. – Глаза у нее ввалились и стали похожи на пещеры, а на скулах и шее от усталости проступили красные пятна. – Какая разница? Болезнь уже здесь, и, если нам не хватит снадобий, последствия будут горькими.

Я обняла подругу одной рукой, впитывая ее тепло посреди зябкого коридора.

– Ты делаешь все, что можешь, и даже гораздо больше. Если кто-то и должен ругать себя за бездействие, так это я.

– Зачем ты говоришь такие вещи? – возмутилась она. – Если бы ты тайно не лечила наложением рук при помощи своих уникальных способностей… Страшно подумать, сколько еще народу погибло бы.

Возможно, так оно и было: к несчастью, мы потеряли двух вдов, четырех старушек-монахинь и шестнадцатилетнюю послушницу, но в самом начале поветрия казалось, что смертей будет куда больше. Мы с Элис взглянули друг на друга, и лица у нас обеих были несчастными.

– Я могла бы их исцелить, – пробормотала я. – Прогнать недуг с самого начала.

– Только не начинай опять про эту книгу, – отстранилась Элис.

– То заклятье куда более мощное. Все, что случилось, можно было предотвратить.

– Ты поклялась забыть… обещала мне не рисковать… – Между фразами подруга делала короткие судорожные вдохи. Вначале я подумала, это от злости и возмущения, но она вдруг споткнулась и осела на пол, прежде чем мне удалось ее подхватить.

– Элис! – бросившись на колени, воскликнула я. – Что с тобой?

Она прижала руку к грудине, глотая ртом воздух.

– Ничего, все нормально. Устала просто… тяжелые дни… спала мало… Все будет хорошо.

Я коснулась ладонью ее лба и ощутила жуткий, обжигающий жар.

– У тебя лихорадка. Давно тебе плохо? – Я положила пальцы ей на шею сбоку и не смогла сосчитать пульс, так он частил. – Скажи, это когда началось?

Она откинула голову и прислонилась к стене.

– Два дня назад, может, три.

– Кровь Господня, Элис, почему ты не сказала?!

– Тебе нужна была моя помощь, и сестрам… Больных так много, а нас – так мало. – Она протестующе отстранилась. – Помоги мне встать, и я со всем справлюсь.

– Ну уж нет, ничего подобного, – сказала я твердо, хотя внутри все трепетало от ужаса. – Ты пойдешь со мной. – Обняв Элис за талию, я закинула ее руку себе на плечи и повлекла обмякшее тело обратно в нашу комнату. – Вот, ложись, – велела я, переодев ее в домашнее. Она приникла щекой к подушке, а я укрыла ей ноги одеялом и поплотнее укутала. – Я вернусь со снадобьем, как только смогу, а если понадобится, приведу приорессу.

– Право же, Морган, – прохрипела она, – все это незачем. Я не так плоха.

Но ее речь была невнятной – несмотря на всегдашнее здравомыслие, сейчас она сильно ошиблась, оценивая свое состояние. Когда я вернулась с холодной кисеей, припаркой на грудь и самым сильным из наших эликсиров, Элис уже впала в забытье и никак не приходила в себя.

Глава 22

Три дня и три ночи длились мои бдения у постели Элис, пока она вздрагивала и бормотала в бреду. Ее кожа делалась все горячее, до нее даже стало трудно дотрагиваться. Я старалась поить ее, приподнимая голову и ложкой вливая в рот воду, молясь, чтобы она не подавилась. Элис вроде бы удерживала в себе воду, но не приходила в себя настолько, чтобы сделать настоящий глоток. Ее потрескавшиеся губы обметала лихорадка, а кожа стала белой, как мел, и обтянула кости.

– Если она вскоре не очнется, то умрет, – проговорила приоресса, стоя рядом со мной на исходе третьего дня. Она уже пять раз возлагала на Элис руки, но это ни к чему не привело, и горестная нотка в ее голосе привела меня в ужас.

– Она очнется, – сказала я. – Должна очнуться.

Втайне от приорессы я часами просиживала над подругой, возложив руки поверх припарки на грудь Элис и бормоча молитвы всем святым, которых только могла вспомнить, но ее тело противилось силам исцеления, изматывая мне нервы. Под кончиками пальцев я чувствовала зуд лихорадки, закупорившиеся легкие, жестокие боли, жар, который разносила кровь, и пыталась хоть чуть-чуть ослабить хворь. Но та не отступала, непреклонная, как в самый первый день, когда я еще была куда сильнее.

Прохладная рука легла мне на плечо.

– Молитесь иначе, леди Морган, – сказала приоресса. – Знаю, Элис вам как сестра и вы питаете к ней великую любовь. Достаньте четки, плачьте и вверяйте ее душу Богу. Это все, что вы можете сделать.

Мне нечего было на это ответить. Она наконец убрала руку, но я не слышала, чтобы ее юбки зашуршали по полу и закрылась дверь. Я не могла позволить ни единой слезинке покинуть колодец моего горя: как мне оплакивать смерть Элис, пока она еще дышит, пока еще не все испробовано, чтобы ее спасти!

Я не отрывала взгляда от осунувшегося, посеревшего лица подруги, от бьющейся на ее горле жилки. Где-то за делянкой с лекарственными травами зазвонил колокол, возвещая вечерню; я глянула в окно и увидела, как последний луч заходящего солнца скользнул сквозь стекло и спустился мне на руки. Левая ладонь взметнулась вверх, на ней блеснул серебром шрам, похожий на лунный серп, изогнутый, как настойчивая улыбка.

Нет, я могу не только сидеть тут, утратив всякую надежду, и наблюдать, как моя любимая компаньонка уходит в распахнутые объятия смерти. У меня еще остались листья белладонны, а на столе для письма есть несколько вороновых перьев. Клочок пергамента с описанием ритуала был надежно спрятан в прорези матраса, обмотанный вокруг черного рыцаря, но я в нем не нуждалась; его текст горел в моем сознании, как выжженное клеймо.

Едва дождавшись, когда остынет пепел, я погрузила обе руки в тлеющую кучку и встала над обмякшей в постели Элис, представляя, как она запротестовала бы, увидев мои приготовления. Ее дыхание стало почти незаметным, в глубине груди слышались слабые хрипы – признак того, что смерть близка. У меня почти не осталось времени.

Возложив на нее обе перемазанные в пепле руки, я закрыла глаза, стараясь дышать ровно и глубоко, пока вдохи