удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю — в пальце от моего башмака.

— Подавись, щенок, — прохрипел Крыв.

Я криво усмехнулся. Наклонился и рывком выдернул клинок, взвешивая в руке свое первое железо в этом мире. Нож, который только вчера хлебнул моей собственной крови.

Крыв отступил на шаг. Постоял секунду, глядя на меня с такой мукой, словно у него кишки рвались. Потом резко развернулся и молча попер прочь, грубо расталкивая людей. Ватага торопливо расступалась, провожая его взглядами.

Атаман посмотрел мне прямо в глаза. Усмехнулся:

— Ты меня удивил, Малёк. Мало в ком столько стержня. — Он сделал вескую паузу. — Завтра выходим на реку. Ты пойдёшь с нами на руле. Ты — кормчий.

Толпа снова пошла рябью — кто-то одобрительно гаркнул, некоторые недовольно заворчали, не веря, что пацану доверят ушкуй. Атаман вскинул кулак, требуя тишины:

— Кто против моего слова?

Тишина. Ни одна псина в стае не рискнула открыть пасть.

— Добро, — рубил слова Бурилом. — Расходитесь. Точите железо.

Люди нехотя потянулись к избам, размахивая руками и в деталях обсуждая каждый поворот этой бешеной гонки.

Щукарь подошёл ко мне и опустил руку на плечо:

— Пошли, Кормчий. Нужно дух перевести да руку твою заново перетянуть — мясо разошлось.

Я скосил глаза на предплечье. Тряпица промокла насквозь — не только от речной воды, но и от свежей крови, но боли я не замечал. В крови гуляло только злое удовлетворение.

Я поставил на кон жизнь и сорвал банк.

Теперь, шагая за Щукарём через Гнездо, я спиной чувствовал чужие взгляды, но это были уже не насмешки и не жалость. Люди смотрели настороженно, с опаской. Малёк, который прошел Быки с завязанными глазами и забрал место Крыва.

Страх и уважение — это чистое серебро в таком месте. И сегодня я набил им полные карманы.

Пусть шепчутся. Я только начал.

Мы нырнули в сырой полумрак щукаревой избы. Старик молчал, и в этом молчании читалось почтение. Он изредка бросал на меня косые взгляды, словно всё ещё сомневался, человек ли перед ним. Усадив меня на чурбак, он порылся в старом сундуке, достал чистую ветошь и пузатую глиняную сулею, заткнутую деревянной пробкой.

— Сейчас промоем, стянем на совесть, — пробормотал он, осторожно сматывая пропитанную кровью тряпку.

Рана открылась. Края разрубленного мяса страшно разошлись от натуги, густая кровь сочилась наружу. Щукарь зубами выдернул пробку. В нос шибанул резкий, кислый запах старого уксуса и прелых трав.

— Стисни зубы, — буркнул он и щедро плеснул мутную дрянь прямо на открытую рану.

Боль полоснула лютым огнем. Казалось, к руке приложили раскаленный кузнечный клещ. Я дернулся всем телом, стиснул челюсти, но не проронил ни звука. Перед глазами поплыли цветные круги.

— Добро, — удовлетворенно крякнул Щукарь, видя, что я не завыл. — Раз жжет — значит, гниль выедает. Затянется как на дворовом псе. Рубец, знамо дело, останется, да и леший с ним. У правильного кормчего шрамов должно быть в достатке — как зарубки на дереве.

Он ловко наложил чистую льняную ветошь, перехватил руку ремнем, затягивая узел крепко, но с умом, чтобы не пережать жилы.

— Готово, — старик вытер узловатые пальцы о порты и посмотрел на меня прямо. — Ты сегодня всей стае нос утер. Я полвека воду топчу, всякого насмотрелся, но такого… — он покачал седой головой. — Такого не было. Пройти Быки вглухую, обойти Крыва, да так гладко, будто ты с рекой кровью побратался…

Я коротко кивнул в знак благодарности. Щукарь хлопнул меня по спине, словно печать качества поставил.

— Ты теперь Кормчий, Ярик. Атаман тебе верит, мужики за тобой в бой пойдут. Но старика послушай… — Он понизил голос, перейдя на хриплый шепот, и в его глазах мелькнула тень суеверного ужаса. — Река ошибок не прощает. Обычный глаз сквозь дубовую доску не видит.

Он привычным движением коснулся костяного амулета на впалой груди и трижды сплюнул через левое плечо.

— Не ведаю, кто тебе путь на ухо шепчет — светлые духи или сам Чернобог воду мутит. Да только будь осторожен. У такой ворожбы всегда есть цена, и платят за неё кровью. Смотри, чтоб твоим людям расплачиваться не пришлось.

Я кивнул старику и вышел наружу. Затекшие ноги сами понесли к общинному бараку. Нужно упасть и закрыть глаза. Чутье выпило меня досуха — в висках уже разгоралась тупая боль, требуя платы.

В бараке стоял густой дух прелой овчины. Мужики еще шумели на улице, ну а я рухнул на свои доски у самой печи, подкинул пару поленьев в огонь и закрыл глаза.

Сон не шел.

Дурная кровь всё ещё кипела, сердце гнало по жилам остатки злой радости. Я забрал руль, но засаду не снял. Волк всё ещё точит на меня клыки. Крыв, растоптанный и униженный на глазах у всей стаи, никуда не испарился. Теперь я для них не просто наглая помеха, а личный враг.

Скрипнула тяжелая дверь. По ногам потянуло ледяным сквозняком. Я нехотя разлепил веки. В дверном проеме стоял Волк.

Он шагнул внутрь, по-хозяйски задвинув за собой засов, и отсекая уличный гомон. Подошел к моим нарам и остановился в двух шагах. Мы молча мерили друг друга взглядами.

Затем Волк усмехнулся.

— Добрая вышла потеха, Кормчий, — негромко бросил он. — Очень добрая. Ты всю стаю на уши поставил. Меня в том числе.

Я молчал, не моргая. Волк качнулся вперед, нависая надо мной:

— Крыв — тупое мясо. Дал злобе залить глаза. Всадил весло в сваю, сломал дрын и сдал гонку. — Он презрительно цокнул языком. — Дурнина. Я так не делаю. Я голову холодной держу и ждать умею.

Повисла тяжелая пауза.

— Поглядим, как ты запляшешь в настоящем деле, Ярик. Гонка по домашней протоке — это забава, а вот поход на незнакомую воду, бой с купеческой охраной, скользкая от крови палуба… — его голос упал до шелеста ножа по точильному камню. — Там всё иначе. Там нет баб на берегу и нет Атамана, который прикроет своим веским словом. Там только река, чужаки… и свои.

Он наклонился ближе. В его глазах застыло спокойствие убийцы.

— А своим, Кормчий, верить надо. В рубке спина-то всегда открыта.

Тонкие губы дрогнули в улыбке, но глаза остались ледяными.

— Очень надеюсь, что ты переживешь свой первый выход на воду. Жалко будет потерять такого… толкового кормчего так глупо.

Он выпрямился, крутнулся на каблуках и двинулся к выходу своей мягкой поступью. У самой двери бросил через плечо:

— До похода, Кормчий.

Его пальцы легли на кованую скобу.

— Волк, — тихо, но жестко окликнул я.

Он замер.