лишнего шума собиралась ватага. Никаких пустых смешков и грязной брани. Перед большой кровью языками не чешут — примета гнилая. Тридцать мужиков двигались как тени. Проверяли остроту топоров, тянули ремни, укладывали вдоль бортов деревянные щиты. Лица хмурые, под стать речной воде.

Я перевёл взгляд на команду. На первой банке, прямо передо мной, уже мостились Клещ и Бугай — мои загребные. Им ломать воду дурной силой и задавать такт остальным.

Гнус и Рыжий топтались у самого носа с длинными баграми. Их дело — чисто оттолкнуть нас от мели, а дальше потеть на подхвате.

Щукарь сел на рулевой подхват, в шаге от меня. Моя правая рука. Если я словлю чужую стрелу, он тут же перехватит черенок.

Простые речники из «Чёрной кости» суетились деловито, а вот Белая кость лезла на борт с ленивой вальяжностью. Десяток крепких лбов, кто в кольчугах, кто в толстых кожаных панцирях с нашитыми бляхами, расселись прямо на тюках в центре ладьи и всем видом давали понять, что деревянное весло — не их барская забота. Их пот польется, только когда зазвенит железо.

Крыв сидел на левом борту, на одном из средних вёсел. Он не смотрел в мою сторону, сверля взглядом доски под ногами, но я четко видел, как его толстые пальцы добела сдавили черенок весла.

Атаман поднялся по сходням последним. В полной броне — лучшей клепаной кольчуге на всё Гнездо, с топором за широким поясом. С непроницаемым лицом он прошел на нос, встал там и замер, вглядываясь в серое молоко тумана.

Волк встал по левую руку от него. На губах десятника гуляла вечная усмешка.

Я занял своё место на кормовом помосте. Положил ладони на стылое дерево потеси. Чутье внутри шевельнулось, заворочалось, как проснувшийся в берлоге медведь. Нервы словно проросли сквозь древесину, уходя прямо в ледяную толщу реки.

Я ждал.

Атаман стоял неподвижно еще пяток вздохов. Затем медленно повернул голову и глянул через плечо. Наши взгляды сцепились. Он коротко дёрнул подбородком.

Я набрал полные легкие воздуха. Мой голос ударил сквозь туман:

— Отдать кормовой! Нос — баграми от берега!

Гнус и Рыжий с кряканьем уперлись древками в склизкие бревна причала. Полоса мутной воды между бортом и землей начала неохотно расти.

— Правый борт — табань! Левый — полхода!

Вёсла дружно ударили в воду. Ушкуй вздрогнул, натужно заскрипел и плавно развернулся острым носом к стремнине.

— Ровно! — рявкнул я.

Ушкуй скользнул в белую мглу.

Гнездо стремительно таяло позади. Серые крыши изб, кривой частокол, печные дымки — всё это тонуло в сыром молоке, становилось блеклым призраком и исчезало без следа. Мы остались один на один с Рекой. Вокруг висела тишина, в которой гулко разносился лишь ритмичный всплеск лопастей.

Я стиснул рукоять руля. Холод влажного дерева. Тяжесть воды под килем. Дар стряхнул остатки сна. Я прикрыл веки, отсекая белесую муть тумана, и чутье развернулось в полную силу. В голове сухо щелкнуло. Река легла передо мной ясной картой. Глубокое песчаное ложе под днищем. Мощная струя течения, толкающая в корму. Берега — левый чуть ближе, правый теряется вдали.

Я открыл глаза. Туман начал нехотя рваться, поднимаясь над водой клочьями.

— Ровный ход! — бросил я вполголоса. — Держать такт!

Лопасти слаженно врубились в поток. Клещ и Бугай на передней банке навалились на черенки, их мышцы под рубахами вздулись.

И тут Бугай тихо запел низким, рокочущим басом, задавая такт замаху:

— Ой, тяни, брат, долю…

Остальная ватага подхватила, выдохнув ровно в тот миг, когда дерево рвало воду:

— … Лихую! Хр-р-р! — вёсла взрезали гладь. Ушкуй прыгнул вперед.

— Ой, проси, брат, волю… — гудел Бугай, всем своим огромным весом откидываясь назад.

— … Чужую! — выдыхали мужики, налегая на рукояти.

— Реке — пот…

— Нам — ход!

— Реке — боль…

— Нам — соль!

Этот низкий рокот был похож на биение гигантского сердца. Он пробирал до самых костей. Мужики гребли и читали заговор, чтобы задобрить Реку и сковать тридцать глоток в одну послушную стаю.

Ушкуй шел ровно, как брошенный дротик, вспарывая стылую воду.

Я продолжал прощупывать русло. Дар вдруг тревожно кольнул затылок. Впереди дно ломалось. Вода ускорялась, а справа из мутной глубины поднимался песчаный пуп. Глазами сквозь туман и рябь его не разглядишь. Почуешь только когда днищем заскрежещешь.

— Правый борт — навались! — скомандовал я. — Огибаем мель справа!

Гребцы слева вложили силу. Заговорная песня на мгновение стала громче и злее. Ушкуй плавно заложил дугу влево. Я нутром чуял, как справа дно вздыбилось до глубины в три локтя — верная западня, но мы прошли мимо, не слезая со стремнины и не сбивая хода.

И тут рваные клочья тумана неохотно разошлись. По правому борту вода злобно закручивалась пенными бурунами над скрытым желтым горбом. До него можно было веслом дотянуться.

Здоровяк Клещ на миг сбил дыхание, вперив взгляд в проносящуюся мимо погибель.

— Ай да Кормчий… — с уважением выдохнул он, перекрывая плеск воды. — Как по ниточке провел!

Бугай, сидевший с ним в паре, угукнул и ударил лопастью с удвоенной радостью. Одно дело смотреть с берега, а другое своими глазами увидеть, как малец играючи протащил их мимо смерти на полном ходу в слепом молоке.

Атаман на носу даже плечом не повел, когда лодья вильнула. Только скосил глаз, бросив на меня быстрый взгляд через плечо.

Солнце пробило белесую мглу, раскинув над водой золотые лучи. Стало теплее. Ветер стих. Река разгладилась, прикинувшись покорным зеркалом, но я знал цену этому затишью.

Мы резали воду вниз по течению. Я вёл ладью, вцепившись в чутье обеими руками, читая каждый излом дна задолго до того, как он показывался на свет.

Вдруг Дар ударил в виски спицей. Беда впереди.

Прямо по курсу, на полет стрелы, затаился топляк. Сверху ровная гладь, а под ней почерневшее от воды бревно. Оно торчало под углом прямо навстречу нашему ходу. Влетим на скорости — распорет днище от носа до самой кормы, как гнилую холстину.

— Правый борт — табань! Левый — рви воду! Заворачивай вправо! — рявкнул я.

Ушкуй натужно скрипнул шпангоутами и круто вильнул в сторону. Скрытое бревно скользнуло по левому борту всего в маховой сажени. Мужики увидели лишь странный бурун да завихрение пены, но я-то знал, как близко костлявая щелкнула зубами.

Щукарь, сидевший под рукой, обернулся с тревогой:

— Чего кинулся, Кормчий? Лесина там?

Я не ответил, лишь коротко кивнул. Береги дыхалку, старик.

Я тоже учился беречь силы. Держать Дар открытым без передышки — всё равно что пялиться на слепящее солнце: