быстро выжжешь глаза и рухнешь без сил. Я приноровился «мигать». Вспышка — прощупал дно — погасил. Вспышка — довернул руль — отдыхай. Сначала выходило криво, но страх пустить стаю на дно учил лучше любой плети.

Первая четверть дня пролетела гладко. Ушкуй крался вниз по руслу, как голодная щука. Лопасти били слаженно, под мерный рык гребцов. Туман сгинул окончательно. Распогодилось — под весенним солнцем стало даже жарко.

Дно играло: песчаные залысины сменялись острыми каменными грядами. Река то подпихивала в корму, то пыталась коварно скрутить киль в сторону. Берега расходились широко, а затем снова давили русло в узкую горловину. Я вел ушкуй через эти капканы, держа стаю в кулаке.

— Правый борт — сильнее! Уходим от мели!

— Левый — полхода! Ровняй корму!

— Табань оба! Лесина под водой!

Мужики слушались беспрекословно. Клещ и Бугай держали железный ритм, остальные тянулись за ними. Щукарь, сидевший рядом, прекрасно видел, как я ломаю курс там, где вода кажется чистой и удовлетворённо кивал.

Крыв грёб зло, молча, уставившись в собственные сапоги. Я нутром чуял, как от него тянет ненавистью, но он тянул лямку наравне со всеми.

Бурилом застыл на носу неподвижной глыбой, привычно положив ладонь на топорище. Не лез, не указничал.

Волк, в отличие от Атамана, то и дело косил глазом. Высматривал, вынюхивал мою слабину.

Плевать на них. Мой Бог сейчас — Река.

Внезапно Дар снова кольнул — не так остро, как с топляком, но настойчиво. Шагах в полусотне впереди дно резко вспучивалось песчаным горбом, поднимаясь с глубины почти к самой поверхности. Сверху вода казалась ровной, без единого буруна, но я теперь знал: там, под гладкой рябью, таится брюхо мели.

— Правый борт — навались! Левый — полхода! Обходим мель широкой дугой!

Ладья послушно накренилась. Я «видел» как плотный желтый песок проносится под днищем слева, становясь пугающе близким, но мы ровно прошли по кромке глубины, не чиркнув даже килем.

Весеннее солнце полезло в зенит. Отражаясь от речной глади, оно жгло нещадно. Воздух над палубой дрожал, пахло потом и нагретым деревом. Рубахи мужиков намокли и намертво прилипли к спинам, лица пошли красными пятнами. Из глоток рвался сип. Такт начал проседать — двужильных среди нас не было.

Атаман обернулся, оценил гребцов и коротко кивнул мне:

— Кормчий. Давай смену.

Я кивнул в ответ. Первая вахта отпахала своё. Если не дать им выдохнуть, к Зубам они придут вареным мясом.

— Суши вёсла! — рявкнул я на всю ладью. — Первая вахта — бросай черенки! Вторая — на банки! Ветер меняется! Готовьте парус!

Лопасти слаженно взлетели над водой и замерли. Ушкуй продолжал скользить вперед своим ходом. На палубе началась суета, но без толкотни. Упревшие мужики, кряхтя и хватаясь за поясницы, сползали со скамей. Свежие гребцы, до этого дрыхнувшие на тюках, тут же занимали горячие места.

— Вёсла в воду! — бросил я. — Оба борта — навались! Держим ход!

Дерево снова с размаху ударило в реку.

Отпахавшие мужики растеклись по палубе. Кто сполз по борту, вытянув гудящие ноги, кто жадно припал к деревянному черпаку с водой. В ход пошли сухари и вяленое мясо. Ели молча, торопливо. После тяжелого весла жратва нужна не для сытости, а чтоб кровь заново разжечь.

Вскоре и ветерок подул, подталкивая нас в спину. Парус натянулся. облегчая гребцам жизнь.

Щукарь протиснулся ко мне на кормовой помост. Сунул в руки кусок вяленой рыбы, горсть черствых сухарей и черпак с водой.

— На, жуй. С самого рассвета брюхо пустое.

Я забрал пайку с жадностью. Рыба была жесткой, как старая подошва, и горькой от крупной соли, но слаще я в этой жизни ничего не ел. Разгрыз сухарь, смыл крошки водой. Соль намертво въелась в губы, солнце било в глаза, но я чувствовал себя живым.

Щукарь облокотился на борт, щурясь на солнце. Помолчал, давая мне проглотить кусок, а потом наклонился ближе:

— Правишь крепко. Уверенно. Мужики видят, что ты воду не гадаешь, а знаешь. Это главное. Кормчему простят любую лютость, но не простят испуга.

Я коротко кивнул. Старик понизил голос, и в нём проскользнула жуть:

— Но Зубы… это иная вода, Ярик. Там Река бешеная. Она там не течет, а кости ломает. Камни как клыки, протоки узкие, да еще и меняются с каждым паводком. Я там каждую весну седею заново.

Он повернулся ко мне вплотную, заглядывая в глаза:

— Ты молодой еще. Впервые туда сунешься. Страх возьмет такой, что собственных мыслей не услышишь. Рев оглушит. Главное — не дури и не пытайся реку ломать дурной силой. Размажет. Слушай её. Ищи щель, которую она сама тебе оставит.

Я прямо встретил выцветший взгляд старика.

— Слышу, Щукарь. Дно не пропорем.

Старик криво усмехнулся:

— Все так брешут, пока первый брызг в харю не ударит. — Он похлопал меня по плечу. — Но я в тебя верю. На Быках ты путь чуял. Вот и пользуйся этим.

Он отвалил к борту, грузно рухнул на тюк с парусиной и прикрыл глаза, сберегая силы.

Я остался висеть на руле, дожевывая жесткую рыбу. Зубы — гнилое место. Я знал это, но у меня есть Дар. Я выслежу эти камни, нащупаю струю течения и проведу ушкуй. Или сдохну, пытаясь.

Прошел еще час. Вторая смена рубила воду ровно, но я уже нутром чуял — Река меняет нрав. Берега начали медленно сближаться, как смыкающиеся челюсти капкана. Течение потяжелело, стало плотным. Оно толкало в корму всё настойчивее, словно торопилось скинуть нас в черную пропасть. Дно пошло стиральной доской, ощетинилось каменистыми грядами. Глубина стремительно падала. Вода на глазах темнела, наливаясь дурной силой.

Мы подходили.

Солнце покатилось к лесу. День перевалил за спину, свет налился тревожным, кровавым багрецом. Тени от береговых елей упали на воду длинными черными полосами, скрывая очертания берегов.

Оставалось совсем недолго до темноты.

И тут Дар ударил в голову набатом. Я «увидел» Змеиные Зубы.

Впереди дно страшно вздыбилось хаосом колотых скал. Течение там рвало с бешеной скоростью, вода начинала глухо реветь, разбиваясь о камни и вскипая белой яростью. Это была настоящая камнедробилка.

Опасно. До ужаса опасно.

Я глубоко вдохнул и выдохнул стылый воздух, сбросил оцепенение и приготовился к рубке.

— Атаман! — рявкнул я, перекрывая крепчающий шум ветра.

Бурилом, застывший на носу, обернулся в тот же миг.

— Змеиные Зубы по курсу! — кинул я. — Войдем к самому закату. Свет будет плохой, бить прямо в глаза.

Атаман кивнул и развернулся к ватаге. Его бас прогремел над палубой:

— Слушать команду! Подходим к Зубам!

Люди разом