class="p1">Завтра охота. Караван купца по прозвищу Куница — жирная добыча. Если взять караван без потерь, ватага будет сыта и одета до следующей весны. Но чтобы взять Куницу, нужно пройти через Змеиные Зубы.

Бурилом провёл пальцем по шкуре, останавливаясь на изломе русла, обозначенном частоколом кривых линий.

Змеиные Зубы — острые подводные камни, бешеная вода в узкой каменной теснине. Настоящее кладбище ладей, и он доверил провести ушкуй через это кладбище тощему мальчишке.

Бурилом усмехнулся в бороду.

Безумие? Возможно, да только он видел, что этот «Малёк» сделал на Старых Быках. Прошёл вглухую и сделал Крыва. Не оступился ни разу. Зубы страшнее Быков, но суть та же — у него есть чутье.

Кто-то шептался про глупое везение. Другие плели про колдовство. Бурилом в везение не верил.

А вот в призвание…

Пятнадцать лет на реке научили его: бывает чутьё, которое дороже серебра. Он начинал простым гребцом. Прошёл путь от весла до топора, от топора до места Атамана. Видел, как седые кормчие топили ушкуи от страха, и видел, как зеленые юнцы творили чудеса на чистой ярости.

Он выжил, потому что не держался за старые байки, а брал тех, кто давал дело. Мальчишка дал дело, значит, он полезен и опасен, как клинок без рукояти.

А тупым железом Бурилом не пользовался.

Дверь распахнулась без стука. Холодный сквозняк рванул пламя свечи, в избу шагнул Волк. Бурилом даже не поднял глаз от шкуры. Он знал, зачем тот пришёл. Волк подошел к столу и уперся кулаками в скобленые доски. Его узкое лицо перекосило от злости.

— Ты в своем уме, Атаман? — голос его прозвучал низко, с хрипцой. — Ты всерьез доверил этому щенку вести нас через Зубы⁈

Бурилом медленно поднял взгляд.

— Всерьез.

Волк ударил кулаком по столу. Свеча мигнула, тени метнулись по бревенчатым стенам.

— Он ведьмак! — выплюнул Волк. — Ты видел, что он творит! Прошёл Быки с завязанными бельмами! Это бесовщина! Он заведёт нас на камни! Сгубит стаю ради кровавой жертвы своему хозяину!

Бурилом слушал молча. Он знал Волка давно. Не очень умный, но очень умелый боец. Жаль что жадный до власти. Волк давно метил на его место, и внезапный взлет мальчишки-кормчего перебил ему всю масть.

Ты боишься не за ватагу, Волк. Ты боишься, что он станет нужнее тебя.

— Крыв — битый кормчий! — продолжал давить Волк. — Он ходил через Зубы много раз! Почему не он⁈

Бурилом наконец заговорил, и в его голосе лязгнула сталь:

— Ходил. Да только Крыв там ссытся, Волк. Может, река за зиму новые камни намыла, а может, и нет, но в прошлый раз он от страха нас чуть всех не угробил. Забыл, как днищем скрежетали?

Он выдержал паузу, придавив Волка тяжелым взглядом.

— А малёк прошел Жернова Быков вслепую. Вслепую, Волк! Доказал, что чует реку лучше Крыва. Лучше тебя и любого в нашем Гнезде.

Бурилом встал, распрямляясь во весь свой медвежий рост.

— Мне нужен купеческий груз. Пойдем в обход по широкой воде — придется три дня преть в камышах в засаде. За это время нас любой рыбак или княжеский разъезд срисует. «Куница» не дурак, пустит легкую лодку вперед, почует засаду и спрячется под острог. Через Зубы мы выскочим прямо к руслу глубокой ночью. Спрячем ушкуй, встанем в засаду, а с рассветом ударим наверняка. Ни одна собака не ждет нас оттуда, где плавают только мертвецы. И провести нас через этот ад живыми сможет только малёк.

Волк сжал челюсти так, что под кожей заходили желваки.

— А если не сдюжит? — прошипел он. — Если пустит ладью на дно?

Бурилом шагнул вплотную, нависая над Волком глыбой.

— Одна ошибка, Волк. Одна царапина на борту в Зубах — и я лично спущу с него шкуру. Живьем. Перед всей стаей.

Глаза Атамана потемнели.

— Но пока он не оступился — он Кормчий и ты будешь слушать его команды на воде. Без собачьего лая и советов. Ты делаешь свою работу — режешь глотки. Он делает свою — правит руль. Уяснил?

В избе повисла тишина. Только трещал фитиль сальной свечи.

Волк стоял неподвижно, глядя в глаза вожаку. В его зрачках плескалась лютая злоба, но он понимал: сейчас не время скалить зубы. Атаман всё еще сильнее.

Пока.

Наконец Волк коротко кивнул.

— Уяснил, Атаман.

Бурилом отступил, мгновенно теряя к нему интерес.

— Свободен.

Волк постоял секунду, сверля взглядом широкую спину вожака, затем резко развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Бурилом остался один. Снова опустил глаза на карту, на кривой частокол Змеиных Зубов и криво усмехнулся.

Я чую, что ты вытянешь, мальчишка. Ты другой породы. Докажи мне завтра, что я не ослеп.

Он дунул на свечу.

* * *

Ярослав

Я стоял на причале, глядя на ушкуй. В белой мгле он казался спящим чудовищем. Туман лежал над рекой плотной овечьей шерстью, наглухо скрывая противоположный берег и превращая мир в царство серых теней. Звуки вязли в этом сыром молоке.

Холодно.

Утренний сквозняк с реки прошивал насквозь. Дыхание вырывалось изо рта белыми клубами пара. Я сжимал и разжимал кулаки, разгоняя стылую кровь. Пальцы должны быть живыми.

— Ярик!

Тихий оклик заставил меня обернуться. У края мокрых досок, зябко кутаясь в грубые шали, стояли Дарья и Зоя.

— Чего вам в такую рань? — спросил я, оборачиваясь.

— Вот, — Зоя робко шагнула вперед и протянула мне что-то. На узкой ладони лежал плетеный шнурок из крашеной шерсти с ввязанным в него гладким камешком с дыркой — «куриным богом». — Возьми, — зашептала она скороговоркой, глядя мне куда-то в ворот. — От лихой воды и от дурной стрелы. Ты… ты вернись, ладно?

Её пальцы, коснувшиеся моей руки, были ледяными. Дарья стояла молча, сурово поджав губы. Она не прятала глаз, смотрела взглядом женщины, которая проводила на реку не один десяток мужиков и не всех дождалась к ужину.

— Смотри там, малёк, — сказала она спокойным голосом. — Парней не топи и сам дурную голову под топор не суй.

Она сунула руку за пазуху и достала толстый ломоть ржаного хлеба, щедро посыпанный крупной серой солью.

— На, сжуй. Чтоб вода скатертью легла.

Они не стали ждать поклонов — развернулись и быстро растворились в белом тумане, шурша подолами. Я посмотрел на шнурок. Бабьи сказки. Тряпка да камень. Но молча намотал его на левое запястье и туго затянул узел. Лишняя удача карман не тянет. Хлеб я съел в два жадных укуса — соль обожгла язык, но в груди сразу потеплело.

Я шагнул на настил. Вокруг без