Кто первым ткнется носом в этот песок и не расшибет посудину — тот и прав. Если продует Крыв, то отдаст мальку свой нож.

Он выдержал паузу, намертво впившись взглядом в меня.

— А если проиграешь ты, малёк… Я. как и обещал, лично вздерну тебя на рее ушкуя, что ты починил. Уяснил?

Я молча встретил его взгляд и кивнул.

— Добро, — оскалился Атаман. — Волк, вяжи ему глаза.

Волк шагнул ко мне, сжимая в кулаке грязную холщовую тряпицу.

— Иди сюда, щенок, — процедил он так, чтоб слышал только я. — Закроем глазки, чтоб рыб на дне не пугался.

Я шагнул навстречу. Волк зашел со спины, набросил тряпку на лицо и рванул узлом на затылке так, что аж голову назад дёрнуло. Грубая ткань до боли врезалась в переносицу, а перед глазами поплыли красные круги.

— Не жмет? — издевательски хмыкнул он, грубо ткнув пальцем мне в скулу, проверяя, нет ли щели.

Зрение пропало, оставив после себя лишь рев перекатов. В темноте слух мгновенно обострился: вода бурлила, глодая камни, ветер со свистом путался в голых ветвях ив, а на берегу непрерывно гомонила ватага.

— Река с тебя спесь собьет… — довольно выдохнул мне в ухо Волк и отступил. Песок захрустел под его сапогами.

— По местам! — рявкнул Бурилом.

Сухие, жесткие пальцы легли мне на плечо.

— Пошли, Кормчий, — глухо сказал Щукарь. — Три шага, потом яр обрывается к воде.

Вслепую прощупывая сапогами землю, я двинулся вперед. Раз. Два. Три. Спуск. Ледяная вода лизнула носки башмаков.

— Долбленка прямо под ногами, — подсказал старик. — Вёсла на дне.

Протянув руки, я скользнул пальцами по влажному дереву борта, осторожно перекинул ногу и, качнув посудину для равновесия, опустился на деревянную банку. На мокром дне нащупал вёсла. Потревоженное мясо на левом предплечье обожгло резкой болью, заставив меня стиснуть зубы и перехватить черенок поудобнее.

В паре саженей справа шумно плеснула вода, натужно скрипнуло дерево — это Крыв грузно ввалился в свою лодку. Его тяжелое дыхание было слышно даже за ревом переката.

— Готовы⁈ — крикнул Атаман.

— Готов! — зло рявкнул Крыв.

Я лишь молча кивнул в темноту. Берег разразился улюлюканьем и свистом.

— Эй, слепой, смотри дно не пробей! — гоготал кто-то из дружинников.

— Щенок, сейчас тебя река накажет!

— Посудина твоя дырявой станет, как и башка!

Пропустив их брехню мимо ушей, я сразу опустил лопасти в ледяную воду. Чутье работало безотказно: стоило дереву пробить речную гладь, как вода мгновенно откликнулась плотным давлением в ладонях.

— Пошли! — рявкнул Атаман так, что эхо ударило по ушам.

Справа вскипела вода. Крыв с яростным хрипом навалился на весла, рванув с места, и его долбленка запрыгала по волнам. Ватага зашлась криком, подгоняя своего фаворита.

А я не спешил, предпочитая сидеть и запоминать. Через опущенные в воду весла река разворачивала передо мной свой рельеф, позволяя «нащупать» ровный песчаный свал прямо под днищем. Я потянулся чуть дальше, туда, где вода ускорялась. Шагах в сорока впереди торчал первый вбитый столб-вешка — стремительное течение било в него, и эта мелкая дрожь отчетливо отдавалась в моих руках.

Дальше дно ломалось, обнажая Быки — каменные клыки, водовороты и мертвые зоны. Я выстраивал в голове четкую схему, намертво вбивая в память каждый камень и каждую струю, зная, что при гребле карта начнет плясать, сильно усложняя мне работу.

На берегу тем временем не унимались:

— В порты наложил, плотник⁈

— Сиди там, пока Крыв не вернется!

Схема сложилась, и путь до первых камней стал предельно ясен. Пора.

Сделав длинный гребок, я потянул весла на себя. Распоротое мясо на руке привычно обожгло резью, но долбленка уже плавно скользнула вперед, набирая ход. Началась слепая, рваная работа.

Стоило лопастям погрузиться в воду, как русло вспыхивало в голове четкой картой, показывая тягу потока и скрытые под водой валуны. На замахе, когда весла зависали в воздухе, меня накрывала глухая чернота.

Удар лопастями о воду — и рельеф возвращался. Замах — снова тьма.

Без зрения мозг предательски пытался подкинуть страх, силясь дорисовать скалу или топляк там, где их отродясь не было. Лететь вслепую на камни противоестественно для любой живой твари, но я безжалостно давил эту слабость. Я не слепой котенок, а Кормчий, верящий только давлению воды и той карте, что выжег в памяти.

Раз-два! Раз-два!

Долбленка уверенно резала струю, пока Старые Быки дышали опасностью прямо по курсу. Там течение жрало само себя, скручиваясь в пенные воронки.

Где-то впереди, на добрый полет стрелы, молотил воду Крыв, оставляя рваный след и волну, бившую мне прямо в скулу лодки. Он шел на дурной силе, силясь сломать реку через колено.

Вскоре показалась первая вешка — толстый дубовый кол, торчащий из пены. Чутье резануло: слева от неё притаился скрытый валун, острый, как топор, а справа виднелся чистый проход, но там била бешеная струя.

Я не стал тормозить. На замахе, в момент слепоты, просто удержал в голове рисунок дна с прошлого гребка и рванул правым веслом внатяг. Долбленку швырнуло в сторону, позволяя мне пройти впритирку. Я нутром почуял, как мокрое дерево вешки мазнуло в пяди от левого борта. Отбитый от камня бурун сам вытолкнул лодку на стремнину.

На берегу дружно ахнули. Они ожидали треск пробитого днища, но вдруг увидели, как слепой гладко режет струю.

— Прошёл! — донесся крик.

— Как⁈

— Колдун, мать его!

Я их не слушал. некогда. Вспышка. Тьма. Вспышка.

Впереди река взбесилась, разрывая русло надвое, словно змеиный язык. Слева клокотал ревущий поток в узком каменном горле, а справа покоилась тихая вода, под которой предательски желтела песчаная мель.

Вскоре слева донеслись глухие удары лопастей Крыва. Тут же стало ясно: он полез в самое пекло, в основной поток, и пёр напролом, как взбесившийся секач. Река швыряла его корыто, заставляя рвать жилы, чтобы просто удержать нос по струе. Я же не стал с ним бодаться. Чутье нащупало третью тропу — тонкую, едва заметную нитку ровной воды на самом стыке стремнины и мели.

Туда.

Плавно довернув веслом, я направил лодку в этот коридор, куда она скользнула как по маслу. Меня не трясло и не крутило: пока Крыв потел и ломал воду, река сама тащила меня вперед.

И тут чутье ударило наотмашь.

Прямо по курсу, из черной глубины, выросла вторая вешка, а прямо рядом с ней — высился каменный валун размером с печь. Течение билось об этот каменный лоб, закручивая смертельные воронки. Чиркнешь днищем — разлетишься в щепу.

Времени на раздумья не было и я навалился всем весом на правое