И тут под башмаком предательски громко, с протяжным стоном хрустнула половица.

В глухой тишине этот звук ударил по ушам, как треск ломаемого дерева. На соседних нарах кто-то резко всхрапнул и грузно заворочался. Я замер, вжав голову в плечи и перестав дышать. Сердце бухало где-то в самом горле. Если сейчас он проснется и втянет носом запах речной сырости и пота, который от меня валит…

Темная фигура на нарах приподнялась. В тусклом свете тлеющих углей блеснули белки глаз. Я до хруста сжал кулаки, готовясь…

Человек смачно чмокнул губами, пробормотал что-то неразборчивое — то ли «бабы», то ли «баня» — с остервенением почесал бок и с тяжелым мычанием рухнул обратно на нары, отвернувшись к стене. Через десяток ударов сердца над нарами снова поплыл заливистый храп.

Пронесло.

Я медленно выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких целую вечность. Никто не заметил. Усталые люди спят крепко.

Я прокрался к своему месту и рухнул на доски прямо в стылой одежде. Натянул кошму до самого подбородка. Тело, поняв, что смерть отменяется, отключилось почти мгновенно. Мышцы налились свинцом. Голова гудела так, словно в ней били в набат.

Но теперь я знал: я могу вести корабль вслепую. Вижу то, что скрыто тьмой. Последней мыслью, перед тем как провалиться в черную яму сна, стала:

Завтра Атаман объявит рейд. И я готов.

* * *

Я проснулся от гулкого удара колокола. Атаман собирал стаю.

В бараке мужики уже сыпались с нар, хмуро и споро наматывали онучи, стягивали пояса. В воздухе висело злое напряжение, перебиваемое лишь короткими ругательствами.

Я поднялся следом. Ночная дурь отпустила, башка гудела, но уже терпимо — короткий сон восстановил и дал сил. Влез в башмаки, одернул рубаху и шагнул наружу, вливаясь в серый поток ватажников.

Утро выдалось стылым, ясным. Весеннее солнце только-только резало верхушки леса, окрашивая бледное небо в золото. Пахло мокрой щепой, дымом от печей и ледяной рекой.

Народ стягивался к причалу. Собралось почитай всё Гнездо — вся стая, способная держать железо. Ушкуй мерно покачивался у досок, готовый рвать волну.

Бурилом возвышался над толпой, встав на штабель досок. В потертой кольчуге, с топором за поясом. Он осматривал ватагу давящим взглядом, не терпящим ни единого слова поперек. По правую руку от него щурился Волк со своей неизменной полуулыбкой, рядом переминались еще трое из «белой кости» в бронях. Чуть поодаль стоял Крыв — коренастый мужик с черной бородой лопатой и колючими, злыми глазками.

Я протолкался сквозь толпу в первые ряды, встав так, чтобы смотреть Бурилому прямо в глаза. Щукарь, оказавшийся рядом, окинул меня коротким взглядом и скупо кивнул, не проронив ни слова.

Атаман вскинул руку. Гул над причалом срезало как ножом.

— Слушай мою волю, псы! — рявкнул Бурилом так, что голос улетел далеко за реку. — Через два дня снимаемся. Идем на караван купца Куницы. Верная птичка на хвосте принесла: тянет он три груженые ладьи от Нижнего к Верхнему. Охрана есть, но нам по зубам — пара десятков ратников, не боле. Возьмем нахрапом, жестко, как умеем. Хабар будет богатый!

Ватага плотоядно зашумела. Мужики переглядывались, скалили зубы, хлопали друг друга по плечам. Три купеческих ладьи — это кровь и риск, но серебро того стоило.

Атаман не стал ждать тишины, рубя слова поверх гомона:

— На весла сядут… Гнус, Рыжий, Гришка… — он начал сыпать кличками и именами, распределяя места на банках.

Я слушал внимательно, ловя каждое слово, но моего имени так и не прозвучало. Ожидаемо. Щуплый мальчишка-плотник в рубке им не нужен, а Волку только в радость оставить меня на берегу беззащитным, пока стая уйдет за добычей.

Значит, оставался один путь. Тот самый, ради которого я рвал жилы этой ночью.

Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Бурилом закончил перекличку, выдержал паузу и веско припечатал:

— Кормчим пойдет Крыв.

Рулевой самодовольно выкатил грудь, делая хозяйский шаг вперед.

И тогда я крикнул — громко, жестко вспарывая тишину:

— Слепого на корму ставишь, Атаман! С ним мы только брюхо себе распорем. Кормчим пойду я!

Над причалом повисла мертвая тишина. Люди замерли, боясь поверить своим ушам. Бурилом медленно опустил враз потяжелевший взгляд на меня. Волк радостно прищурился, предвкушая скорую расправу.

Широкое лицо Крыва разом налилось дурной кровью, зубы оскалились. Рука метнулась за спину — и на солнце хищно блеснуло узкое лезвие.

Он бросился на меня молча, метя коротким ударом прямо в живот.

Всё решил один миг. Я был готов и рванул корпус назад и в сторону, но рулевой был опытным волком. Лезвие не достало требуху, но с треском распороло рукав и глубоко полоснуло по левому предплечью. Вспыхнула острая, жгучая боль. Я отскочил, приготовив к бою весло, что притащил с собой. С руки по пальцам на доски причала тут же закапала горячая юшка.

Крыв хищно подобрался, перехватывая нож для второго удара. Он явно метил в шею.

— СТОЯТЬ, ПСЫ! — рык Бурилома ударил так, что заложило уши.

Крыв замер на полшаге, тяжело дыша. Нож в его руке мелко дрожал от нерастраченной ярости.

— Ты что творишь⁈ — Атаман шагнул вперед, нависая над рулевым как скала. — Поножовщину затеял⁈ Перед самым рейдом⁈ Мое слово решил оспорить⁈

— Он плюнул мне в лицо, Атаман! При всех! — хрипло выплюнул Крыв, не опуская клинка. — Я не стерплю от щенка…

— Молчать! — оборвал Бурилом.

Он повернулся ко мне. Окинул взглядом окровавленную руку, темные капли под ногами, а затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты бросил вызов моему кормчему, плотник. Назвал его слепцом, — голос Атамана упал до зловещего рокота. — У тебя есть слова в оправдание, прежде чем я позволю Крыву перерезать тебе глотку?

Я убрал выставленное вперед весло и выпрямился, не отводя взгляда:

— Я проведу лохань через Старые Быки лучше него.

И, выдержав паузу, добил:

— С завязанными глазами.

Над причалом пронесся слитный, недоверчивый вздох ватаги. Крыв лающе рассмеялся:

— Да ты весел в руках не держал! Ты в рейде настоящем хоть раз был, сучий потрох⁈

— Нет, — ответил я спокойно. — Но против твоих зрячих глаз я выставлю свою повязку. И выиграю.

Атаман задумчиво смотрел на меня, и вдруг в его взгляде мелькнул азартный огонек.

— Хорошо. Я люблю добрые потехи, — Бурилом криво усмехнулся и возвысил голос, обращаясь ко всей стае: — Завтра на рассвете! На двух долбленках оба пройдете Старые Быки. Ты, плотник — вслепую, с тряпкой на глазах. Крыв — зрячим. Кто первым