пройдет пороги и не расшибет лохань о камни — тот и заберет потесь ушкуя!

Толпа возбужденно зашумела, предвкушая зрелище. Атаман вскинул руку, обрывая шум:

— Если Крыв проиграет — отдаст Мальку свой нож и сядет на весла, как рядовой пёс!

Крыв аж зарычал и напрягся так, что руки заходили ходуном, но коротко дернул подбородком:

— Согласен!

Тогда Бурилом шагнул ко мне. Его изрытое шрамами лицо оказалось в пяди от моего, и он произнес так тихо, что слышали только мы втроем:

— А если проиграешь ты, плотник… Я лично вздерну тебя на мачте этого ушкуя. Чтобы каждый пес в Гнезде зарубил на носу: кто бросает слова на ветер — тот кормит ворон. Ставки сделаны. Нож против твоей жизни.

Я встретил его давящий взгляд прямо, не моргнув.

— Идет.

Атаман выпрямился, довольно скалясь.

— Расходитесь! Завтра на рассвете поглядим, чья кровь краснее!

Толпа начала неохотно расползаться. Мужики зло и азартно обсуждали пари, на ходу делая ставки.

Крыв так и стоял на месте. Он сверлил меня таким налитым яростью взглядом, что им впору было пробивать доски. Волк, оставшийся у борта ушкуя, криво ухмылялся — ему было плевать, чья возьмет. Чужая кровь всегда была ему в сласть.

Ко мне шагнул Щукарь. Хмуро глянул на распоротую руку, с которой на настил всё еще капала густая кровь:

— Идем, Малёк. Перевяжем. А то изойдешь кровью раньше, чем до рассвета доживешь.

Я молча кивнул, позволив увести себя прочь от причала.

Мы шли через Гнездо к баракам, и я спиной чуял, как в меня впиваются десятки жадных, недоверчивых, злорадных взглядов. Вся стая видела мой вызов. Завтра они всей гурьбой вывалят на берег, чтобы поглазеть, как дерзкий приблуда попытается вслепую пройти через каменные жернова Старых Быков.

Пусть смотрят.

Завтра на рассвете решится всё. Либо я заберу рулевую потесь и нож врага. Либо буду болтаться в петле на мачте.

Третьего не дано.

Глава 13

Кто слаб руками — пойдет на корм, Кто слаб душою — того за борт.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Рассвет пробился сквозь щели ледяным речным сквозняком, смешавшись с гулом голосов за бревенчатой стеной барака. Я всю ночь спал урывками. То засыпал, то просыпался. Лежанка у самой печурки здорово спасала от весенней стылости, но рана на предплечье продолжала ныть тупой, дергающей болью. Щукарь еще с вечера обработал и стянул разрубленное мясо кипяченой тряпицей, остановив кровь. Хоть боль и не мешала думать, но сопровождала каждое движение, жестко напоминая о вчерашней стычке и о том, что на веслах придется работать вполсилы.

Я лежал, глядя в закопченный потолок, и слушал, как просыпается Гнездо. Сегодня оно зашумело задолго до света. Хлюпали ноги по весенней грязи, скрипели двери, а голоса сливались в единый рокот, потому что на работу сегодня никто не собирался. Вся ватага стекалась к Старым Быкам: народ хлебом не корми, дай посмотреть, как кто-то ломает шею на камнях.

Скинув кошму, я поднялся, разминая ноющие мышцы. Быстро намотал онучи, влез в башмаки и одернул рубаху. Левый рукав стоял колом, стянутый бурой коркой засохшей крови.

Снаружи холодный воздух резанул по легким. Пахло стылой речной водой, мокрой щепой и дымом растопленных печей. Пронзительно ясное солнце только-только цеплялось за верхушки елей. У обрыва над Старыми Быками уже чернела толпа — человек тридцать, а то и больше, сбились плотной стеной спин, тулупов и шапок. Я пошёл к ним. Тяжесть в груди, давившая с ночи, вдруг отступила, оставив после себя лишь злую пустоту. Река суеты не прощает, а паника в лодке убьет вернее любого переката.

Люди неохотно расступались, образуя живой коридор. Чужие взгляды липли ко мне со всех сторон.

— Гляди-ка, смертник топает… — шепнул кто-то совсем рядом.

— Ставлю две монеты, что он убьется на первом же повороте! — азартно гаркнул рыжий детина.

— Беру! — отозвался другой. — Атаман его всё равно на суку вздернет, так что конец один!

Я пропускал их брехню мимо ушей, пока не выхватил в серой массе знакомые лица. Дарья и Зоя стояли чуть в стороне от основной толпы. Бледная Дарья с плотно сжатыми губами теребила край платка. В глазах женщины читался тот же страх и немой укор, что и вчера вечером. Зоя жалась к ней, глядя на меня огромными испуганными глазами.

В голове невольно всплыл разговор на пропахшей луком кухне, когда она с грохотом швырнула передо мной глиняную миску.

— Дурак! — рявкнула она тогда, уперев руки в бока. — Жизнь свою на кон кинул! Ради чего? Ради места на корме?

— Ради того, чтобы не жрать чужие объедки, — ответил я, спокойно работая ложкой. — Либо я беру руль, либо иду на дно. Я знаю, что делаю.

— Крыв тебя там утопит! — всхлипывала из угла Зоя.

— Знает он… Мальчишка, — голос Дарьи лязгнул железом, хоть на глазах и блестели слезы. — Если живым вылезешь — сама ухватом хребет переломаю, чтоб нервы не мотал. Ешь давай. Сил набирайся, смертник…

Я моргнул, прогоняя наваждение. Вчера она обещала пришибить меня ухватом, а значит, нужно выжить хотя бы ради этого. Проходя мимо, я дерзко подмигнул Зое. Девчонка судорожно вздохнула, прижав ладони ко рту. Дарья лишь укоризненно покачала головой, но я успел заметить, как её пальцы украдкой сложили охранный жест от сглаза.

Оставив их позади, я вышел на голый песок у самой воды. Там уже качались на волнах две одинаковые легкие долбленки, возле одной из которых переминался Крыв. Он сжимал деревянные весла так, словно хотел переломить их пополам, буравя меня яростным, нисколько не затухшим взглядом.

За спиной Атамана скалилась «белая кость» — Волк и десяток его дружинников. Вальяжные, в добротных овчинах, они собрались здесь ради потехи, желая поглазеть, как щуплый щенок свернет себе шею. Чуть поодаль жалась «чёрная кость»: работяги и простые гребцы с хмурыми лицами, в чьих глазах я уже кормил речных раков.

Бурилом грузно влез на плоский валун у самой воды, осматривая ватагу, потом поднял руку, и гул голосов как обрезало.

— Слушай, стая! — рык Атамана легко перекрыл шум воды. — Вчера этот малёк кинул Крыву вызов. Сказал, что пройдет Старые Быки вслепую. Лучше, чем наш Кормчий.

Обведя толпу тяжелым взглядом, он продолжил:

— Слова — пустой треп. В Гнезде верят только крови и делу. Сейчас поглядим, чего стоит его язык.

Толпа зашумела, мужики азартно переговаривались, скаля зубы.

— Уговор такой! — гаркнул Бурилом, не дожидаясь тишины. — Обе лодки начинают отсюда. Огибаете Быки и возвращаетесь. Крыв идет зрячим, а мальку вяжем глаза.