и мостостроительной техники. Из этого следовало, что фашисты планируют своими силами наводить переправы.

Командир дивизии, зная обстановку в зоне своих действий, понимал, что удержать противника частями соединения на небольшом и слабо укрепленном рубеже без поддержки танков с авиацией будет сложно, и принимал все меры, чтобы выполнить поставленную перед ним задачу.

Командование Сталинградским фронтом правильно оценив обстановку, передало приказ: «Дивизии немедленно перейти к обороне на восточном берегу реки Дон, в районе участка станиц Иловайская – Качалинская, на фронте протяженностью тридцать два километра. После перехода наших войск и техники на восточный берег Дона мост взорвать». Ознакомившись с ним, многие офицеры и солдаты учебного батальона вначале подумали, что это какие-то вражеские происки.

– Получается, снова отступаем, – горько сказал по этому поводу Усатову Горшков. – Сколько можно?

– Да, пора бы и остановиться, – сжал губы Михаил.

Комиссар Романенко срочно выехал в политотдел дивизии, чтобы во всем разобраться. А там ему ответили: «Ты уже пятый выясняешь, нет ли здесь предательства. Приказ есть. Он правильный, обсуждению не подлежит и требует выполнения». При этом комиссар дивизии Щербина обратил внимание на необходимость быстрой переброски войск и оборудование новых огневых позиций.

– Нужно зарыться в землю, – отметил он. – День и ночь внимательно следить, как бы немцы не форсировали реку. Позаботьтесь, чтобы бойцы были сыты и хорошо отдохнули. Впереди будут тяжелые бои, и мы должны выстоять. Готовьтесь к этому.

В батальоне возвращения Романенко ждали с нетерпением. Он появился неожиданно, на взмыленной лошади. Сразу же собрал на совещание командиров рот, взводов и политруков.

– Приказ подлинный, – сообщил им. – Готовьте людей к переправе на восточный берег. Там сразу же будем по-настоящему зарываться в землю. Переправу начнем, как только стемнеет. Нужно, чтобы противник не заметил отхода. Боевое охранение снять в последнюю минуту. Контроль за его отводом возлагаю на товарища Андреева, который доложит мне лично о переходе через мост последнего солдата.

С наступлением сумерек батальон начал скрытно готовиться к отходу на восточный берег.

В это время, левее высоты 130.3 возникла сильная ружейно-пулеметная стрельба. Не сразу поняли, что происходит, но из доклада командира третей роты старшего лейтенанта Шарова узнали, через боевые порядки немцев с боем прорывается из окружения большая группа красноармейцев.

Романенко приказал Шарову усилить бдительность в целях исключения возможной провокации. Для подкрепления в роту был послан взвод автоматчиков Горшкова, к которому присоединился и Усатов. На подходе к позициям роты встретили целую лавину бойцов с командирами 39-й Гвардейской стрелковой дивизии. Все они были разгорячены боем, несли пулеметы, минометы и даже катили три «сорокопятки» с остатками боезапаса. Некоторые сразу же попытались форсировать Дон, но их вернули и направили к переправе, которая находилась рядом. Всего из окружения вышло более шестисот человек.

Учебный батальон снялся с позиций только к рассвету. Он занял оборону во втором эшелоне, с задачей выпустить первую партию младших командиров. Романенко без согласования с комиссаром и штабом дивизии приказал отобрать из числа перешедших, сотню наиболее подготовленных красноармейцев для пополнения батальона, которые бы частично заменили направленных в другие подразделения командиров. После этого имел очень неприятный разговор с командиром и комиссаром дивизии, а также в политотделе армии. И только былые заслуги, проявленные в боях, спасли его от сурового наказания. Военнослужащие, вышедшие из окружения согласно установленному порядку, проверялись Особым отделом, поскольку имелись случаи внедрения вражеской агентуры из числа предателей в группы «окруженцев». А поэтому, отбирая кандидатов на учебу в батальон, особое внимание обращали на отзывы о них сослуживцев и, в первую очередь, в боевой обстановке. При малейших невыясненных вопросах от кандидата отказывались.

Но «прокол» все же случился. В Учебный батальон по рекомендации командования вышедшего из окружения полка был взят с согласия политотдела армии некий Коваль. Его определили на должность политрука роты. Это был подтянутый, молодцеватый и общительный человек. В батальон он пришел с большим желанием. Пока находились во втором эшелоне, дела у назначенца шли блестяще. Новый политрук проявлял отеческую заботу о бойцах, грамотно организовывал политико-воспитательную работу. Правда, комсорг роты Саша Голубев рассказал Усатову, что Коваль панически боится немецких самолетов и при их появлении непременно прячется в укрытие. Между ними по этому поводу состоялся разговор, и политрук обещал побороть свой страх.

В скором времени батальону пришлось выдвинуться на передний край обороны, по которому противник нанес несколько массированных авиационных и артиллерийских ударов. А под их прикрытием попытался навести понтонную переправу. Правда, не удалось – наши артиллеристы разнесли ее в щепки. Последовали новые авиационные и артиллерийские налеты, да такие, что горела земля. К берегу немцы подтянули несколько десятков «амфибий» для переброски десанта. Напряжение с каждым часом нарастало.

Из резерва командира дивизии батальону придали пулеметную роту, которая с ходу вступила в бой. В это время фашисты уже пытались форсировать Дон. На участке обороны первой роты, одной «амфибии» даже удалось приблизиться к берегу и высадить на него до двух десятков солдат.

В бой вступил взвод автоматчиков Горшкова. Через час все гитлеровцы были уничтожены. При этом особо отличились сам Горшков, Володя Завьялов, Николай Зайцев и Гриша Горбань.

К ночи стрельба немного стихла, смогли проверить наличие личного состава. За этот тяжелый день батальон потерял убитыми и ранеными более шестидесяти человек. Убитых со всеми воинскими почестями похоронили, а тяжелораненых отправили в медсанбат, где круглосуточно оперировали главный хирург Фатин и его молодой помощник Миша Гулякин.

В это время командир третей роты Шаров доложил, что в подразделении отсутствует Коваль – его искали в заваленных блиндажах, землянках и траншеях, но не обнаружили. А на следующий день позвонил начальник Особого отдела полковник Флягин и сообщил, что тот задержан в тридцати километрах от линии фронта как трус, бежавший с поля боя. За что подлежит суду военного трибунала. Это было позором для батальона, но и хорошим уроком на будущее. Отбор в подразделение стал еще более жестким.

Тяжелые бои продолжались еще несколько дней. Фашистам так и не удалось переправиться через Дон в полосе обороны дивизии. Гвардия стояла насмерть. Над полем боя, заваленном вражескими телами, слался горький дым, попахивало мертвечиной.

Не сумев прорваться в излучине Дона, гитлеровцы стали накапливать силы на плацдарме у хутора Вертячьего и утром 23-го августа нанесли массированный удар в направлении Россошки, а их танковые и моторизованные дивизии устремились к Волге.

1-го сентября был получен приказ Военного Совета фронта № 4, который требовал стойко оборонять рубежи: «…Ни шагу назад! Военный Совет требует от всех бойцов, командиров и политработников, от всех защитников Сталинграда беззаветной храбрости, стойкости и геройства в