свой разум, острая, жгучая боль в ладони стала стихать, превращаясь в лёгкое, почти призрачное жжение. Она рискнула открыть глаза и посмотреть на руку.

Пореза не было. Лишь бледная, едва заметная розовая полоска, как от слабого нажима ногтя. Ни капли крови. И все зеркала вокруг снова показывали лишь её испуганное, но настоящее отражение. Только одно… одно зеркало, прямо напротив, в дальнем углу комнаты, оставалось странным. Его поверхность не отражала её. Она переливалась, как масляная плёнка на воде, мерцая тусклым, перламутровым светом. И сквозь эту рябь угадывался не её силуэт, а что-то иное — тёмный проём.

«Дверь.» — мелькнула мысль.

Иррациональная, но сильная. Это был выход. Не тот, через который она вошла и который теперь был наглухо закрыт, а другой.

Маша подошла к странному зеркалу, её шаги отдавались глухим эхом в тишине. Она протянула руку, собираясь прикоснуться к холодной поверхности, но остановилась.

«Родная кровь…» — эхом отозвалось в памяти.

И тут же вспомнилось жуткое отражение, исполосовавшее ладонь. Ужасная догадка заставила её содрогнуться. А что если… что если это был не просто акт жестокости? Что если это была чудовищная, извращённая подсказка? Ритуал?

Сердце заколотилось с новой силой. Это было безумием. Но другого выбора не оставалось. Она достала из-под платья свой кинжал. Лезвие блеснуло в тусклом свете. Сжав зубы, она быстро, почти не думая, провела остриём по той самой, уже не существующей, но «помнящей» боль линии на ладони. На этот раз выступила настоящая, алая капля её крови.

Не давая себе передумать, Маша прижала окровавленную ладонь к тому месту зеркала, где светился проём.

Раздался тихий, щёлкающий звук, словно сработал сложный замок. Поверхность зеркала под её рукой задрожала, стала жидкой и податливой, а затем… растворилась, открыв за собой узкий, тёмный проход. Холодный, спёртый воздух, пахнущий сыростью, пылью и озоном, ударил ей в лицо.

Маша сделала несколько глубоких, прерывистых вдохов, собираясь с духом, и шагнула внутрь. В тот же миг жидкая поверхность сомкнулась за её спиной с едва слышным *хлюпом*, снова став твёрдым, непроницаемым зеркалом. Паника накатила новой волной. Она повернулась, стала шарить руками по гладкой, холодной поверхности — никаких ручек, выступов, замочных скважин. Выхода назад не было.

Только вперёд.

Проход был узким, таким, что её плечи почти касались стен. Он был вырублен в чёрном, отполированном до лоска камне. Освещали его не фонари, а небольшие, вмурованные в стены сферические клетки из тусклой латуни. Внутри них метались, бледные и полупрозрачные, крошечные фигурки — человеческие силуэты, искажённые гримасами вечного страдания. Они не издавали звуков, но Маше чудился их беззвучный крик, леденящий душу.

«Фонари из пойманных грешных душ», — с ужасом осознала она. Их сияние было кроваво-красным, отбрасывающим на стены пульсирующие, словно живые, тени.

Было жутко. Жутко до тошноты. Воздух был густым, его было трудно вдыхать. Каждый шаг отдавался глухим, одиноким стуком каблуков по камню. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхо подхватывало его бешеный ритм, разнося по коридору. Она шла, не зная, сколько времени прошло — минуты или часы. Ощущение замкнутого пространства, этих молчаливо кричащих душ по сторонам и полная неизвестность сводили с ума.

Наконец туннель упёрся в единственную дверь. Она была не из дерева или металла. Она словно была соткана из самой тьмы — матово-чёрная, поглощающая даже красный свет душ-фонарей. От неё веяло такой всепоглощающей тоской, таким леденящим душу горем и отчаянием, что у Маши перехватило дыхание. Она инстинктивно обхватила себя руками, пытаясь согреться, утешиться в этом ледяном, безжалостном месте. Каждая клетка тела кричала: «Не открывай! Беги!» Но бежать было некуда.

Собрав последние остатки воли, Маша резко, почти отчаянно, дёрнула за чёрную, холодную как лёд ручку и толкнула дверь.

То, что открылось её взору, заставило кровь замёрзнуть в жилах. Горло сжалось спазмом, не позволяя издать ни звука. Даже крик застрял где-то глубоко внутри, раздавленный немым, всепоглощающим ужасом.

Она стояла на небольшом балконе, врезанном в стену круглой, похожей на гигантский колодец или цилиндрический склеп, башни. Пространство перед ней и под ней было огромным, уходящим вниз в непроглядную тьму и вверх — к едва видимому, затянутому чёрным туманом «небу» этого помещения.

И это пространство было заполнено.

Не людьми. Не существами. А… формами. Они висели в воздухе, неподвижные, как мухи в янтаре, на тонких бледных нитях, протянутых от стен к центру.

Сотни. Возможно, тысячи. Некоторые были похожи на людей, другие — на смутные, искажённые тени, третьи напоминали странные, биологические сгустки с отростками и пульсирующими прожилками. Все они были заключены в тонкую, полупрозрачную, мерцающую слабым синим светом оболочку, словно в кокон или в пузырь застывшего эфира.

В центре этого чудовищного «сада», на уровне её балкона, парил самый большой кокон. И сквозь его стенки Маша увидела то, от чего мир покачнулся у неё под ногами.

Там, в невесомости, с закрытыми глазами и лицом, искажённым немой мукой, висели двое.

Мужчина и женщина.

Он — с сильными, характерными чертами, иссечённый шрамами, которые она видела лишь на старых фотографиях в отчётах. Она — с пепельными волосами и тонкими, умными чертами лица, в котором угадывалось сходство с тем, кого Маша успела узнать ближе всех на свете.

Кассиан-старший. И Морган.

Родители Кассиана…

Они не просто исчезли. Они были здесь. Пленены. Законсервированы в этом ужасающем хранилище душ, в самом сердце поместья Ван Холта.

Маша стояла, вцепившись пальцами в холодную балюстраду балкона, не в силах оторвать взгляд от этой кошмарной картины. Воздух здесь был густым от тихой, бесконечной агонии, витавшей в пространстве. И тогда её взгляд, скользнув вниз, уловил движение.

В самой глубине, внизу этого адского колодца, что-то шевелилось. Что-то огромное, тёмное, бесформенное. Не существо, а скорее… явление.

Сгусток самой первобытной Пустоты, того самого всепоглощающего Ничто, о котором предупреждал Кассиан. Оно медленно пульсировало, как чёрное сердце этого места, и к нему, словно сосуды, тянулись тончайшие, почти невидимые нити от каждого висящего кокона.

Оно питалось. Питалось тем, что было внутри них. Надеждой? Памятью? Самими душами?

И в этот миг Маша поняла с леденящей ясностью, что нашла не просто тайну. Она нашла самое пекло. Источник.

И она была здесь не одна.

Глава 40

Ужас, леденящий и всеобъемлющий, сковал Машу, как панцирь изо льда. Она смотрела на висящие в пустоте коконы, на мучительные лики родителей Кассиана, на пульсирующую внизу черную бездну, и её разум отказывался принимать масштаб кошмара. Это была не просто ловушка или лаборатория. Это было нечто