наиболее значимое свойство религии, укорененное в искусстве землепользования, возникал духовный толчок, энергетический стимул. Это качество вело свое начало от древней схемы, паттерна богов плодородия, приходивших только на сезон, – другими словами, от века сохранялся повторяющийся цикл рождения, роста, зрелости, обилия и разложения (гниения, смерти).

Христианство, с другой стороны, упразднило сами мистерии. Христос оказался продуктом и преобразователем патриархальной, кочевой, пастушеской религии, чьи пророки представляли своего Мессию как существо божественного происхождения. Сын Человеческий, хотя и рожденный земной Девой, вел свое начало от небес, поскольку появился в результате божественного акта вочеловечения. После своей смерти он вновь возвратился на небеса, – но вернулся править раз и навсегда одесную[18] от Господа вплоть до Второго пришествия, «когда мертвые восстанут». Конечно, аскетизм ранних христиан не сохранился. Память о циклических мистериях не оставляла последователей христианства, так что Церковь в конце концов была вынуждена ввести в свои ритуалы ряд практик из языческого прошлого. Наиболее значимые из них можно обнаружить в древних записях о совершавшемся в Святую субботу и Пасхальное воскресенье при праздновании воскресения Христа – обряде крещения, который средневековая Церковь превратила в пригодный и весьма впечатляющий ритуал посвящения. Но в Новое время этот ритуал едва не изжил себя, а в современном протестантизме и вовсе отсутствует.

Ритуал, значительно лучше сохранившийся и по-прежнему несущий в себе смысл основной тайны посвящения для благочестивого прихожанина, – это католическая практика вознесения чаши. Последняя была описана д-ром Юнгом в работе «Символизм преобразования в церковной службе». «Поднятие чаши в воздух приуготавливает спиритуализацию… вина. Это подтверждается последующим обращением-призывом к Святому Духу… Обращение помогает соединению вина со Святым Духом, поскольку Святой Дух и есть Тот, кто порождает, осуществляет и преобразует… После поднятия в прежние времена чаша устанавливалась справа от Владыки, чтобы соответствовать крови, истекшей с правой стороны Христа»[19]. Ритуал причастия повсеместно сохраняется тем же самым, вне зависимости, выражен ли он выпиванием чаши Диониса или же пригублением святой христианской чаши; но уровень осознания, которым наделяется конкретный индивидуальный участник, разный. Адепт дионисийской церемонии оглядывается назад, в истоки, в порождение вещей и суть всего сущего: в «бурю-рождение» Бога, который буквально взрывной волной вырвался из сопротивляющегося лона Матери-Земли. На фресках Вилла де Мистерии в Помпеях совершаемый ритуал пробуждает бога в виде маски ужаса, изображенной на чаше Диониса, которую священнослужитель предлагает новопосвящаемому. Здесь же мы обнаруживаем корзину для фруктов с драгоценными плодами земли и фаллос – символы божественного проявления, размножения и роста.

В противоположность такому взгляду, обращенному назад, с основным фокусом на вечно повторяющийся цикл рождения и смерти в природе, христианская мистерия (тайна) устремлена вперед, к последней надежде новопосвящаемого на союз с трансцендентным Богом. Мать-Природа со всеми ее прекрасными сезонными переменами оставлена позади, а в качестве главной, духовно стабильной фигуры христианство предлагает Сына Бога на небесах.

Однако оба эти персонажа отчасти слиты воедино в фигуре Орфея, бога, напоминающего Диониса, но смотрящего вперед, в направлении Христа. Психологическое ощущение этой промежуточной фигуры было описано швейцарским автором Линдой Фирц-Давид в ее интерпретации орфического ритуала, изображенного на стенах Вилла де Мистерии.

«Орфей обучал, когда пел и играл на лире, и его пение воздействовало столь сильно, что овладевало всем человеком. Когда он играл на своей лире и пел, вокруг слетались птицы, а рыбы собирались в стаи вблизи и выпрыгивали из воды. Ветер и море успокаивались, а реки начинали течь вспять, направляясь к певцу. Не было ни снега, ни града. Деревья и даже камни сопровождали Орфея на его пути. Тигр и лев возлежали в соседстве с овцой, а волки – рядом с оленем и косулей. Но что же это значит? А то, что через божественное проникновение в смысл природных событий… природные явления становятся гармонично упорядоченными изнутри. Все делается светлым, и все существа умиротворены, когда посредник в акте поклонения представляет свет природы. Орфей – воплощение набожности и благочестия; он символизирует религиозную установку, разрешающую все конфликты, вследствие чего душа наша открывается тому, что лежит по другую сторону всех конфликтов… И по мере того как он это осуществляет, он – истинный Орфей, то есть, добрый пастырь, пастух, его первобытное воплощение…»[20]

И в качестве доброго пастыря, и в виде посредника Орфей усиливает равновесие между дионисийством и христианством, поскольку и Дионис, и Христос оказываются в одинаковой роли, хотя, как я уже говорил, по-разному ориентированной во времени и пространстве: одна – циклическая религия подземного мира, а другая – небесная и эсхатологическая. Серии же инициирующих событий, извлеченные из контекста религиозной истории, повторяются бесконечно в сновидениях и фантазиях современных людей с постигаемой поправкой на индивидуальный смысл.

Находясь в состоянии тяжелой усталости и депрессии, одна женщина, проходившая анализ, поделилась своем видением.

«Я сижу за длинным узким столом в высокой сводчатой комнате без окон. Мое тело сгорблено и сморщено. На мне нет никакой одежды, кроме куска длинной белой полотняной ткани, ниспадающей с плеч до пола. Со мной произошло что-то значительное. Жизни во мне осталось немного. Перед моими глазами возникают красные кресты на золотых дисках. Я вспоминаю, что когда-то давно дала конкретное себе обещание, и теперь я должна ему следовать. Я сижу уже довольно долго.

Затем я медленно открываю глаза и вижу мужчину, сидящего рядом. Он должен меня вылечить. Мужчина выглядит очень добрым, он что-то говорит мне, хотя я его и не слышу. Кажется, он знает обо мне все. Я осознаю, что выгляжу очень безобразно, вокруг меня уже витает запах смерти. Я думаю, что это может оттолкнуть его, и смотрю на него довольно долго. Но он не уходит. Я дышу легче.

Далее я чувствую прохладное дуновение ветра и прохладную воду, льющуюся на мое тело. Я плотнее заворачиваюсь в белую полотняную ткань, покрывающую мое тело и собираюсь заснуть. Исцеляющие руки мужчины касаются моих плеч. Смутно я припоминаю, что было время, когда на этих местах были раны, но прикосновение его рук, кажется, дает мне силу и исцеление».

Раньше эта женщина воспринимала свои сомнения по поводу ее изначальной религиозной принадлежности как угрожающие. Она воспитывалась как примерная католичка, но уже в девичестве стала отстаивать собственную свободу от формальных религиозных обязательств, которым неукоснительно следовала ее семья. Однако символические события церковного года и яркость ее представлений об их смысле остались в ней, несмотря на все перипетии психологических перемен; в ее анализе весьма полезным оказалось это работающее знание религиозного символизма.

Значимыми элементами, выделенными этой женщиной из своего сна, были белая ткань, которую она истолковывала как