своего замужества – появления и воспитания детей – эта женщина была вынуждена пренебрегать своим творческим даром писательницы, даром, который в свое время принес ей пусть небольшую, но подлинную известность. К моменту сна она попыталась заставить себя работать снова, одновременно безжалостно критикуя за собственную неспособность стать более хорошей матерью, женой, другом. Этот сон высветил ее проблему в контексте других женщин, которые могли бы осуществить сходный переход, погружение или спуск, что демонстрирует сон, на более низкие уровни «странного незнакомого дома» с более высокой сознательной сферы. Это, как можно догадаться, есть вход в какой-то значимый аспект коллективного бессознательного с его требованием принять мужской принцип в виде животного-мужчины; похожую героическую клоунообразную фигуру Плута мы встретили в начале первобытных героических циклов.

Для сновидицы установление отношений с «приматом-мужчиной» и гуманизация его путем извлечения всех его самых лучших качеств означает, что она должна прежде всего принять некий непредсказуемый элемент своего природного творческого духа. Овладев им, она смогла бы разорвать условные путы своей жизни и научиться писать в иной манере, более присущей ей во второй половине жизни.

То, что этот творческий дух связан с мужским началом, продемонстрировано во втором эпизоде сна, где сновидица приводит в чувство мужчину, вдувая ему в ноздри воздух с помощью какого-то приспособления наподобие птичьего клюва. Такая дыхательная процедура указывает в первую очередь на потребность в возрождении духа, нежели на принцип эротической теплоты. Этот символизм известен во всем мире: ритуальное действие приносит творческое дыхание любому новому достижению.

Сон другой женщины подчеркивает «природный» аспект Красавицы и Чудовища.

«Какое-то большое желто-черное насекомое с вертящимися винтообразными ногами залетает в комнату, или, возможно, его занесло внутрь ветром в открытое окно. Затем насекомое превращается в невероятное животное с полосатым желто-черным окрасом шкуры, напоминающим тигра, с лапами, похожими на медвежьи и в то же время почти человеческими, и с остроконечной, как у волка, мордой. Я знаю, что это существо может свободно бегать и вредить детям. Воскресный полдень, и я вижу маленькую девочку в белом платье, идущую по дороге в воскресную школу. Я должна вызвать полицию, чтобы ей помочь.

Но затем я вижу, как это существо сделалось отчасти женщиной, а отчасти осталось животным. Оно подлизывается ко мне, ищет ласки и любви. Я чувствую, что и сама ситуация в чем-то сказочная или это сон, но я знаю, что только доброта может изменить это существо. Я пытаюсь нежно обнять его, но не могу все это вынести, и отталкиваю существо прочь. Тем не менее у меня остается чувство, что мне следует держаться к нему поближе, попытаться привыкнуть и, может быть, однажды даже и поцеловать».

В данном сне в отличие от предыдущего мы имеем другую ситуацию. Эта женщина слишком сильно увлеклась мужской творческой функцией в ней самой, что сделалось для нее навязчивой умственной, то есть буквально «возникающей из воздуха», озабоченностью. Естественно, что это стало препятствовать исполнению ее супружеской функции. (В связи со сновидением она заявила: «Когда мой муж приходит домой, моя творческая ипостась уходит в подполье, и я становлюсь сверхорганизованной домашней хозяйкой».) Ее сновидение демонстрирует это неожиданное превращение, когда ее дух оказывается женщиной, которую ей предстоит принять и культивировать в себе. На этом пути она может гармонизировать свои творческие интеллектуальные интересы с теми инстинктами и влечениями, которые позволяют ей поддерживать теплые отношения с другими людьми.

Такое решение подразумевает новое восприятие принципа двойственности природных сил – жестоких, но вместе с тем добрых, или, как можно сказать в ее случае, безрассудно смелых и одновременно смиренных и творчески домовитых. Указанные противоположности вряд ли можно примирить, исключая разве что высоко апробированный психологический уровень осознания, и, конечно, они оказались бы вредными для невинного ребенка, одетого для посещения воскресной школы.

Истолкование, уместное в случае этого женского сна, сводится, в краткой форме, к необходимости преодоления чрезвычайно наивного образа самой себя. Сновидица должна быть готова объединить всю полярность своих чувств – точно так же, как Красавица должна была лишиться своей наивной веры в отца, который не смог преподнести ей белоснежную розу своего чувства без того, чтобы не пробудить благую ярость Чудища.

Орфей и сын человека

«Красавица и Чудовище» – это сказка о свойствах дикого цветка, неожиданно возникающего перед нами и создающего в нас столь естественное ощущение чуда, что мы какое-то время не замечаем его принадлежность к определенному растительному классу, роду и виду. Само зримое переживание тайны этой растительной истории дает универсальную основу не только для мифа, но и для ритуалов, в которых этот миф выражен или из которых он и происходит.

Собственно, сама ритуальная форма и миф, выражающий данный психологический опыт, представлены в греко-римском культе Диониса и его преемнике – орфическом культе. Оба религиозных начала предусматривали весьма важные инициации, известные как «мистерии». Они-то и вывели на передний план символы, связанные с богочеловеком андрогинного типа, который, как предполагалось, обладал глубоким пониманием животного и растительного мира и был знатоком посвящения в их секреты.

Дионисийская религия несла в себе оргиастические обряды, включавшие потребность в посвящении животной природе, телесному естеству и переживанию полной оплодотворяющей силы Матери-Земли. Инициирующим средством этого обряда посвящения в дионисийском ритуале служило вино. Предполагалось обеспечивать символическое понижение сознания, необходимое для введения новообращаемого в строго охраняемые таинства природы, сущность которых выражалась символом эротического осуществления желаний: бог Дионис соединялся с Ариадной, своей супругой, в священной брачной церемонии.

Со временем ритуалы Диониса утратили свою эмотивную религиозную силу. Появилось близкое к восточному стремление к освобождению от исключительной озабоченности через посредство природных символов жизни и любви. Дионисийство непрерывно сдвигалось от духовного к физическому и обратно, возможно оказываясь слишком сумасбродным и беспокойным для душ более аскетических. Эти последние предпочитали переживать свои религиозные чувства и экстатические состояния более скрытым образом, в форме поклонения Орфею.

Вероятно, Орфей был фигурой исторической: певцом, пророком и учителем, ставшим мучеником. Его надгробный камень сделался местом массового поклонения, всеобщей святыней. Неудивительно, что ранняя христианская церковь увидела в Орфее прототип Христа. Обе религии сулили позднему эллинистическому миру обещание будущей божественной жизни. Поскольку священнослужители были не только людьми, но и посредниками между божественным и человеческой массой тогдашней гибнущей в дни Римской империи греческой культуры, то они всячески поддерживали эту страстную надежду на спасение в будущей жизни.

Однако не следует забывать об одном важном отличии между орфической религией и религией Христа. Даже обращенные в мистическую форму, орфические мистерии сохраняли старую дионисийскую религию живой. От полубога, в котором сохранялось