— Не приближайтесь к артерре во время рассвета, — добавляет Лаэр уже спокойно, как будто ставит точку в приговоре. — И никогда не вдыхайте дым. В последнее время этой травы стало слишком много, раньше её почти не встречалось. Теперь она везде, как сорняк.

— Главное, чтобы люди не узнали, насколько этот дым опасен для нас, — говорю я, переводя взгляд на то самое пятно на доске. — Если они поймут, что для нас это яд, начнут жечь артерру у нас под носом.

— Ладно, хватит разговоров, — резко перебивает Эсса. — С артеррой всё ясно: если кто-то ещё раз притащит её в Луциор, я лично закопаю его на берегу озера. Но если Селина не ляжет на твой стол прямо сейчас, она просто свалится на твой драгоценный пол. Её рукав уже насквозь промок, если ты не заметил.

Лаэр наконец откладывает лезвие, смотрит на Эссу, потом задерживает взгляд на мне чуть дольше, чем обычно, будто прикидывает, сколько у меня ещё есть времени, прежде чем я действительно свалюсь на его пол.

— Давай, Лаэр, удиви меня своим отваром, — говорю, наблюдая, как он уже достаёт из-под стола перевязочную сумку. — Только не начинай читать мне лекции о дисциплине и о том, как беречь здоровье рода. Я уже всё это слышала. Просто делай своё дело.

Он смотрит прямо, не моргая, в этот раз даже не улыбается. Морщит лоб, достаёт новую флягу с настоем, открывает её аккуратно, будто собирается налить яд.

— Не буду читать лекций. Просто промою, перевяжу и запишу ещё одну глупость в твой личный список.

— Ну наконец-то, — выдыхает Эсса с такой показной облегчённостью, что мне хочется бросить ей что-нибудь вслед. — Всё. Передаю нашу воительницу в твои руки, а мне надо доложить Верховному, что мы вернулись. Ох уж эти новые правила пар… Если завтра снова придётся идти с тобой, я не выдержу твоей ранней бодрости, Селина. И эта артерра…

Смотрю, как она быстро исчезает за дверью, её шаги короткие, резкие. Я понимаю, что сегодня она осталась голодной. Её очереди не было. Я просто отмечаю это для себя, ни вины, ни сочувствия не испытываю — я не умею.

Я оборачиваюсь к Лаэру. Он встаёт спокойно, не торопится, будто не чувствует ни спешки, ни опасности — только этот дом, этот момент и моя кровь, которая продолжает пачкать воздух.

— Это были не просто охотники, — произношу ровно. — Веларронские всадники.

— Я не стану спрашивать, зачем ты опять зашла так далеко на территорию людей, Селина, потому что у меня есть подозрение, что причина одна: голод и дурная привычка проверять границы.

— Не надо драматизировать, — бросаю ему взгляд исподлобья и сажусь на скамью. — Мы не заходили далеко. Это люди сами подбираются всё ближе к нашим границам. Скоро травники Веларрона начнут копать прямо у наших скал, если мы ничего не предпримем.

Он ждёт, пока я расстёгиваю ремешок — плечо ноет, доспех тянет вниз. Наплечник с глухим стуком падает на стол, и я, чуть скрипя зумами, подтягиваю рукав выше, открывая воспалённую кожу.

Лаэр касается раны, и по телу пробегает озноб.

— Глубже, чем казалось, — отмечает он. — Но даже с этим ты могла бы справиться сама. Я же учил: собираешь концентрацию имфириона, направляешь её в рану, и кожа затягивается. Не все эриды умеют так лечиться, но у тебя есть к этому способности. Или ты решила сегодня устроить мне утро практики?

Он оттирает кровь, выжидая, не вздрогну ли я от боли, — будто проверяет мою стойкость, хотя я давно научилась не реагировать на его прикосновения.

— Не хочу тратить то, что в последнее время и так едва добывается. Не каждый раз возвращаюсь с охоты с достаточным запасом. А ещё у нас есть ты.

Лаэр тихо вздыхает, быстро и уверенно выливает настойку на ткань, берёт мою руку своими длинными, пахнущими травами пальцами. Жжение от лекарства острое, кожа сразу стягивается.

— Ты, конечно, молодец, что считаешь меня универсальным способом латать ваши дыры, но тебе все равно придётся научиться расходовать то, что есть. В какой-то момент ты можешь дотянуться до той грани, за которой и я уже ничем не помогу. Ни настойкой, ни бинтами, ни своими навыками.

Лаэр наконец заканчивает с обработкой раны, наматывает лоскут ткани плотно, почти туго.

— Жить будешь, — добавляет он и отходит, оценивая результат. — Хотя для полного эффекта лучше было бы всё-таки потратить каплю имфириона. Ты упрямая, Селина, иногда до глупости.

— Может, и глупая, но решать, на что тратить своё, я всё же буду сама.

В ответ Лаэр только коротко дёргает губами, будто хочет что-то добавить, но передумывает. Он возвращается к столу, начинает перебирать склянки. Я поднимаюсь, медленно выпрямляю плечи, с края стола беру наплечник, ловко просовываю руку в ремень, застёгиваю пряжку. Не прощаясь, просто киваю Лаэру и выхожу из дома.

На улице меня сразу встречают резкий свет, холодный воздух и глухой стук моих шагов по камню. Луциор ещё не проснулся до конца: двери домов закрыты, в переулках мелькают редкие силуэты, над крышами медленно стелется пар — утро только начинается.

Но даже сейчас, несмотря на боль в руке, меня больше всего беспокоит не рана. Я никак не могу избавиться от ощущения того взгляда, мужского, человеческого, который до сих пор стоит в памяти.

Всадник. Я не смогла почувствовать от него — ни презрения, ни злости, вообще ничего. Всю жизнь я читала людей, ловила их страхи и тревогу, это давало мне силы. А сейчас — пустота, ни малейшей эмоции. Как будто встретила не человека, а стену. И эта стена смотрела на меня дольше, чем я на неё.

На повороте к внутреннему двору тишина улицы быстро сменяется глухими ударами металла о металл. На тренировочной площадке, в круге, нарисованном мелом, двое сражаются на клинках. Я сразу узнаю этот ритм: шаг, выпад, короткое скольжение стали по воздуху.

Орвин — старший воин и наставник, тот, кто тренировкой заменил нам ритуалы взросления. По нему нельзя понять, сколько ему лет: у эридов возраст не отражается на лице, наше тело не изнашивается как у людей, холод бережёт и замедляет старение. Орвин высокий, широкоплечий, слегка хромает на правую ногу. Лицо вытянутое, скулы жёсткие, волосы собраны в небрежный хвост. Движения