Мне не хочется объясняться. Я разворачиваюсь и иду дальше. Слышу за спиной хруст веток — она не отстаёт, догоняет меня через пару шагов.

— А всадники? — Эсса бросает мне в спину. — Я уже думала, ты сейчас бросишься на них с ножом, в следующий раз хотя бы предупреди, если собираешься рваться в бой.

— Я не собиралась рваться в бой, — отвечаю спокойно и чуть сбавляю шаг, чтобы она не подумала, что я убегаю от разговора. — Хотела посмотреть, кто нас ловит. Разве тебе самой не было интересно?

— Интересно? Может быть, — отзывается она. — Но у меня сейчас нет лишних жизней, чтобы проверять, кто там за нами пришёл. Ты хоть понимаешь, что если бы они нас догнали, то никого бы не интересовало, зачем ты пялилась на них?

— Ты слишком громкая, Эсса или тебя так веларронцы взбодрили? — я оборачиваюсь, поднимаю брови. — Может, пойдем в тишине? Хватит разговоров.

— Не могу! Ты-то хоть немного насытилась, а я?

Мысленно усмехаюсь: голод делает Эссу разговорчивой — редкое, странное явление.

— Ты же собиралась спать, — говорю нарочито небрежно. — После полудня сходишь с Ривеном, он будет рад твоей компании.

Она смотрит на меня с таким недоумением, будто я предложила ей прыгнуть в ледяное озеро Луциора.

— С Ривеном? Вот уж спасибо, — Эсса резко выдыхает и вдруг замечает мою руку. Кровь всё ещё стекает по запястью. — Тебе надо к Лаэру. Он вылечит, даже шрама не останется.

Я смотрю на кровь, потом на Эссу. Чувствую, как раздражение снова поднимается, перемешивается с остатками голода.

— Это просто царапина, сама перевяжу.

— Ага, просто царапина. Поэтому у тебя уже весь рукав в крови? Или думаешь, эриды бессмертны, если иней внутри? Не спорь, Селина. Я не хочу потом объяснять Верховному, почему из-за твоей гордости он потерял свою драгоценную охотницу.

Я не отвечаю, потому что Эсса права. Мы, эриды, не бессмертны, как бы люди нас ни описывали в легендах. У нас есть сердце, просто оно не бьётся — оно холодное, затянутое инеем. Сколько бы я ни впитывала людских эмоций, оно не становится теплее. Но кровь у меня настоящая, густая и тёмная. Вместо пульса её гоняет по телу имфирион — поток энергии, который я впитываю из человеческих чувств. Без имфириона тело медленно замерзает изнутри, покрывается инеем. Не самая приятная участь — уж лучше умереть от стрелы или меча, чем окоченеть заживо.

Мы наконец выходим из леса. Первое, что я вижу — небо. Здесь оно всегда кажется ниже, чем где-либо: тяжёлое, плотное, как будто сама гора, над которой стоит Луциор, держит облака за горло.

Город притаился у подножия огромного Гранного Пика. Дома здесь, как будто сливаются со скалой, повторяя её линию. Солнечные лучи скользят по стенам и на камнях вспыхивает слабый, неуловимый блеск инея, будто весь город укрыт тонкой прозрачной вуалью. Это знак нашего рода, холодный отпечаток того, что здесь живут эриды. В расщелине между скал, стекает водопад. Вода скользит по камню почти беззвучно и исчезает в глубине озера, кромка которого даже летом разбита льдинами.

Дом Лаэра стоит немного в стороне от остальных, ближе к скалам и подальше от тренировочной арены. Здесь ветер всегда сильнее. Перед входом на перекладине сохнут травы: синий мох, связки сушёных корней. Запах здесь всегда резкий, будто лекарства въелись даже в камни. Я открываю дверь плечом, пропуская Эссу вперёд. Внутри прохладно и сумрачно. На стенах деревянные полки, уставленные банками и глиняными горшками. Под потолком висят пучки листьев, стоят плошки с порошками и маленькие сосуды с синими отметками. В углу — низкая кушетка, застеленная шерстяным пледом. Всё чисто, но видно, что здесь главное — порядок и быстрый доступ к снадобьям, а не уют.

Эсса сразу идёт к столу, за которым сидит Лаэр, наш лекарь. Он высокий, очень худой даже для эридов, с длинными руками. Волосы собраны в узел, несколько прядей выбились на лоб. На нём простая серая рубаха, рукава закатаны, пальцы тонкие, в потёртостях от работы с травами. Лаэр скоблит засохшую кору лезвием, смотрит лениво и чуть насмешливо. Иногда кажется, что он дышит этими настоями и сам стал наполовину лекарством.

— Не думал, что вы вернётесь до полудня, — он бросает взгляд на мою руку. — Охотники?

— Ты бы хоть раз сделал вид, что удивлён, — бросает Эсса, глядя на него. Она опускает капюшон, и я вижу, что ей важно, заметит ли Лаэр её голод.

— Удивляться? — он чуть улыбается, лезвие замирает в руке. — Если бы я не знал, что вы умудряетесь нарываться на неприятности даже там, где их нет, давно бы перестал держать этот дом открытым.

Эсса закатывает глаза. Слишком демонстративно, чтобы я поверила, будто она действительно недовольна, но достаточно резко, чтобы у Лаэра дрогнуло веко. Иногда думаю, если бы нам можно было питаться имфирионом друг друга, Эсса могла бы кормить половину нашего воинского отряда только своим раздражением.

— Сколько смотрю на тебя, — вдруг говорит Эсса, останавливается у стола, опирается на спинку стула, — ты всё время в своей лекарне пропадаешь. Ты что, питаешься эмоциями своих трав? Скоро прорастёшь корнями к этому полу.

Лаэр не отрывается от работы, проводит пальцем по лезвию, смахивает стружку, ухмыляется:

— У растений нет имфириона, но знаете, я сделал очень любопытное открытие. — Он кладёт лезвие на край стола, касается указательным пальцем обожжённого пятна на доске. — Артерра. Помните, я рассказывал, что она сгорает под первыми лучами солнца? Так вот… Я взял свежие ростки, поджёг их ради любопытства. Хотел проверить, как дым действует на настой, ничего не ждал особенного. И знаете, что произошло?

Он делает паузу, будто ждёт, пока мы с Эссой приготовимся слушать. Я непроизвольно переношу вес на носки, слежу за его руками на столе. Внутри появляется почти забытое ощущение любопытства.

— Ну? — Эсса наклоняется вперёд. — Что же произошло?

— Я едва не сдох!

Он не шутит. Улыбка исчезает, пальцы сжимаются в кулак.

— Этот дым — едкий, как жгучая зола. Он буквально сожрал весь мой имфирион за пару минут. Если бы у меня не было фриала с запасом… я бы не дотянул до ближайшей охоты.

В комнате становится тихо. Я ловлю взгляд Эссы и понимаю, что она оценила серьёзность ситуации.