захватят берега, потом мосты, потом построят стены. Если ждать, они придут к нам сами. Лучше встретить их дымом, чем ждать их костры под нашими скалами.

— Никто не тронет человеческие корабли, — говорит Верховный, не повышая голос, но я чувствую в его тоне предупреждение. — Это не обсуждается. Мы не устраиваем ловушек, не жжём их постройки, не убиваем без причины. Я запрещаю любые провокации. Кто ослушается — сам ответит за последствия.

Он не смотрит на Ривена специально, просто переводит взгляд по залу, на каждого по очереди, медленно, давая всем понять, что всё услышано. В зале становится совсем тихо. Слышу, как перо Сейры снова скребёт по странице — она записывает решение в Свод.

Совет продолжает обсуждать детали: кто и как будет следить за сбором, сколько фриалов выделить каждому охотнику, что делать, если кто-то вернётся без добычи. Голоса звучат мягко, обсуждение спокойное, но под этой поверхностью напряжение только нарастает.

— Селина, — вдруг тихо обращается ко мне Сейра, вытягивая меня из мыслей, — расскажи, что именно произошло с тобой и твоей парой на вчерашней охоте. Совет должен понимать, насколько опасны сейчас вылазки в Запредельный лес.

Внутри мысленно цокаю языком. Вот и началось. Какой смысл превращать каждый выход в лес в публичный разбор? Может, ещё и записи начнут вести, кто когда питался и сколько имфириона забрал с собой? Бросаю взгляд на Орвина. Лицо у него закрытое, но по тому, как он поджал губы и чуть отвёл взгляд, понимаю: это он сообщил Совету — для порядка, чтобы все знали, что его воины ничего не скрывают.

— Вчера мы с Эссой вышли на охоту до рассвета, — спокойно рассказываю, не позволяя голосу дрогнуть. — Всё шло по обычному маршруту, пока в лесу не встретили человека. Один из травников Веларрона собирал артерру. Я насытилась, не до предела, просто взяла столько, сколько было нужно. Как положено.

Я делаю короткую паузу. Замечаю, что кто-то из молодых стражей наклоняется ближе — наверняка сам ещё не сталкивался с настоящей погоней.

— На нас вышли двое всадников из Веларрона, — продолжаю. — Я узнала их по гербу с драконом и плащам. Они действовали слаженно, охотились не на зверей, а на нас. Мы ушли через подвесной мост через реку. Меня задела стрела, но серьёзных ран не было. Преследование не продолжалось, всадники остановились у самой границы.

Я замолкаю, даю словам осесть. Сейра кивает и что-то записывает в свою Книгу, остальные советники перешёптываются, Реваль хмурится, будто уже примеряет новые патрульные маршруты.

— Я закончила, — тихо добавляю. — Если нужно, могу показать маршрут или описать место встречи. Больше ничего необычного не было.

Бросаю взгляд на Орвина, жду — скажет ли что-нибудь, но он только хмурится и тяжело выдыхает.

Эзар Дарр откидывается на спинку, скрещивает руки, его взгляд задерживается на мне. Не давит, не одобряет — просто оценивает, запоминает.

— Это меняет порядок охоты, — говорит он. — Реваль, подготовь новые маршруты. Больше никто из охотников не выходит в Запредельный лес в одиночку. Только парами. Никаких самостоятельных вылазок.

— Может, сначала выясним, зачем они это делают? — предлагает Реваль. — Люди ведь не всегда нападали на нас, раньше избегали встречи. Что изменилось?

Он смотрит на Халема, явно ожидает ответ от того, кто лучше всех знает о людях.

— Им надоело, что мы нападаем и берём своё без спроса. Разве это не очевидно? — вставляет Орвин, делает паузу, собирает взгляды на себе. — Люди больше не хотят быть дичью, на которую охотятся. Теперь отвечают силой на силу.

— Но мы ведь не осушаем их, — откликается один из стражей, его голос низкий, чуть хриплый. — Никто не забирает у людей весь имфирион. Каждый эрид знает, когда остановиться во время Аль-риен.

В зале кто-то негромко переговаривается — ясно, что эту тему не любят обсуждать вслух. Вспоминаю то, что нам объясняли наставницы на первых охотах: если забрать у жертвы все эмоции, не остановиться вовремя в момент Аль-риена, — человек станет безмолвной тенью, не способной не то что бы чувствовать, даже слово произнести. Они называли это «осушением». Каждый раз, когда ловишь эмоцию и чувствуешь, как имфирион разливается по венам, внутри щёлкает инстинкт — взять ещё, дотянуться глубже, выкачать всё до последней капли. Но у каждого эрида свой предел, и нас учат чувствовать его с самого начала. Если впитать больше, чем можешь, имфирион разрывает сосуды, кровь идёт из глаз и рта, а потом — смерть.

Но есть и те, кто верит: если пережить предел и не погибнуть от избытка имфириона, можно пробудиться. То, есть раскрыть в себе новые способности в управлении имфирионом. И это не просто про лечение ран — навык который может развить в себе любой эрид. А совсем другое, нечто опасное: власть усиливать чувства других, управлять эмоциями. Иногда даже — вытягивать имфирион на расстоянии или подчинять своей воле.

Я ни разу не слышала, чтобы кто-то признавался в этом открыто. Да и кто решится? Полное осушение — это граница, которую запрещено переступать не только из-за правил, но и из-за страха. Нас слишком мало, каждый на счету, и любой, кто рискует ради новых сил, становится угрозой для всех. Совет не прощает такие ошибки: если кто нарушит запрет, его сбросят в ледяное озеро. Имя такого не внесут в Книгу Памяти.

— Запредельный лес всегда был общим, — бросает Реваль, выпрямляется. — Четыре государства граничат с ним, каждый брал своё. Сотни лет мы питались эмоциями людей в этих лесах, они боялись, не нападали, чтобы не навлечь проклятие. Теперь в их глазах мы не духи, а охотники. Они учатся считать наши шаги, изучают маршруты. Если так и дальше пойдёт, они принесут в лес больше железа, чем у нас есть клинков.

— Может, стоит поговорить с ними? — предлагает Ривен. — Мы тратим время на споры, а могли бы выяснить, чего они хотят.

— Поговорить? — Реваль усмехается, в голосе ирония. — Ты серьёзно думаешь, что они будут говорить с тем, кто питается их эмоциями? Для них мы чудовища, не соседи. Как ты это видишь? Прийти к ним в город, поклониться, попросить не стрелять в спину?

— Разговор ничего не даст, — отзывается Сейра. — Люди давно с нами не говорят. Они строят границы, ставят ловушки, просто чтобы забыть, что мы существуем. Для них