Яра, выйдя обратно в зал, чтобы поскорее собрать свои вещи. — Знать бы наперёд, чего удумала эта ваша Мельхиора, охмурить сына моего или же ещё какого мужика видного.

— Да хоть князя. — Любомира встала и подбоченилась. — Не тебе в это лезть. Девка она тоже не простая белоручка, а работящая. Пашет за семерых на зависть остальным.

— Дело говорит, — поддакнула Людмила осторожно. Войдя назад вместе с горячими напитками, она и не ожидала, что Златояра кинется на улицу и заденет её локоть.

— Ох! — воскликнула хозяюшка, роняя сразу обе чашки с блюдцами.

Зажав ладонями рты в немом ужасе, кумушки наблюдали, как обе односельчанки по-молодецки отпрыгивают в стороны.

— Коза-дереза, — проворчала Людмила, оглядывая испачканный подол юбки. Только чудом никто не обжёгся.

— Ах так!.. — возмутилась Яра, прежде чем окончательно покинуть вечерицу.

— Зря. — Надежда вздохнула и отложила корзинку обратно на стол, чтобы пройти за веником и тряпками.

— Да оставь, сама уберу, — махнула рукой Людмила. — Как бы не натворила бед наша Яронька…

— Эта может, — согласилась Надежда.

Разговор внезапно оборвался. Никто больше не проронил ни слова, пока не пришло время прощаться и идти по домам.

Глава 3. Финт

В тишине главного зала неожиданно прозвучало негромкое ворчание банника:

— Вот так финт…

— Пустила его на ночлег, значит? — Полудница зевнула, открывая глаза. — Неужто.

— Нет, это был фортель. — Кикимора в сердцах пнула хлебные крошки, не обращая внимания на слова бабы Фроси.

— А фортель и есть финт, — авторитетно заверил домовой, кивая своей кустистой бородой баннику.

— Разве? — вклинился в разговор Лизун.

— Точно вам говорю, — деловито надулся домовой. — Уж я знаю толк в финтах.

— Нет, это я знаю толк! — заупрямилась кикимора. Тотчас по комнате прошла чёрная рябь, а из подвала хлынули клубы плотного тумана.

— И в чём же? — миролюбиво пропела баба Фрося, разряжая обстановку.

— В фортелях, — гордо ответила кикимора, вмиг успокаиваясь.

— А в финтах?

— Тоже.

— Что тоже? — уточнил Лизун.

— Тоже знаю толк, — хмыкнула кикимора. — Я вообще толковая.

В следующий миг на её голову обрушилось целое ведро воды вместе с помоями.

— Ври больше, — хохотнул банник, выглядывая из-за печки.

— Ах так?! — Кикимора вскинула руки, а глаза её засветились ярко-зелёным. Свечи тотчас потухли во всём доме, и снаружи послышалась громкая ругань и конное ржание.

— Доигралася.

Баба Фрося улыбнулась каким-то своим мыслям. А внутрь дома в следующий миг влетела недовольная Мельхиора. Щелчком пальцев она снова зажгла свечи по всей комнате.

— Вы, маленькие, пакостливые создания! Ну-ка живо признавайтесь, кто потушил свечи и зачем? И что это за лужа на полу?

— Это всё она. — Лизун беззастенчиво указал в сторону кикиморы, пошире улыбаясь раскрытым ртом, и передразнил голос домового: — Точно вам говорю.

— Правда? — подбоченилась ведьма. — Не врёшь?

— Да куда там, — поддакнул домовой. — Она это, она, финт от фортеля отличить не смогла.

— Предатели, — фыркнула кикимора, не сильно-то отпираясь.

— Неделю проведёшь в подвале, всё ясно?

— А то что?

— А то найду твою фигурку и отправлю путешествовать по свету вместе с повозкой торговцев. Будет тебе бездомное приключение и угасание сил. Хочется?

— Неа.

Кикимора покачала головой и понуро покосилась на банника.

— Может, не надо её в подвал? — заступилась вдруг Ефросинья. — Там ведь целый мышиный выводок поселился, никакого наказания ей не будет, а, наоборот, веселье и компания.

— Предательница!

— Жалко мне их. Тебе развлечение, а им бегать и прыгать по сотворённым магией препятствиям. Знамо, как ты енто умеешь. Видела и не раз.

— Ну тебя, старая.

— Решено, — вмешалась в разговор Мельхиора. — Отправлю тогда тебя на чердак.

— Э-э-э! — возмутился домовой. — Там моё жилище. Не пущу!

— Весь дом — твоё жилище, — не согласилась ведьма. — Решено. Составишь, мелкая, компанию домовому.

— Испортит ведь, — отрицательно покивала Ефросинья. — Отправь ты лучше её в колодец. Пусть пыхтит и воду подогревает заодно.

— Ага, или, наоборот, в лёд превратит, — проворчал банник.

— Точно ведь. — Мельхиора щёлкнула пальцами. — Сарай за конюшнями.

— Там подковы и прочий инструмент, не досчитаешься по утру.

Поджав губы, ведьма замолчала и посмотрела на кикимору обвинительно. Наконец сдавшись, она строго потребовала:

— Обещай мне больше так не делать, и сковородку перевесь обратно на гвоздь, чтобы я больше не билась об неё.

— Так она и сейчас на гвозде висит, — миленько пропела кикимора, ухмыляясь.

— Не на том гвозде, на котором я вешаю ненужный мне инструмент.

— Да разве тебя поймёшь, нужный — не нужный, — насупилась кикимора. — Куда хочу, туда и вешаю.

— Поговори мне ещё, — проворчала Мельхиора, указывая пальцем в главную возмутительницу спокойствия всего трактира «Оладушки от Ладушки». — Сколько я себя помню, ты всегда была бабушкиной любимицей, но с тех пор, как её не стало, явно что-то произошло? Почему ты стала такой вредной?

— Мало ты знаешь о её проделках. — Покачала головой полудница. — Вон, полевой не даст соврать, выводок свинохрюков ловили всей округой, когда ты ещё пешком под стол ходила.

— Так это она их выпустила?

— Она-она, науськала местный выводок крыс и направила их в загон. Крысолов поздно спохватился, прибыл на место, вот только калитку за собой не закрыл. Эти визжащие косматые комочки грязи и вырвались наружу. Переполошили весь люд честной. Ладушке нашей тоже неплохо досталось. Под страхом наказания приказали, чтобы лучше следила за придомовой живностью своей.

— Ну, было дело, — усмехнулась кикимора. — Не со зла, а так, покарать рожу одну до боли наглую.

— Кого покарать?

— Так крысолова и наказать, — поддакнул Лизун. — Он всех друзей нашей кикиморы в округе переловил или распугал. Убежали к лешему уж наверняка.

— К какому лешему? — не поняла Мельхиора. — На болота, что ли? Крысы?

Но услышать ответ ей не довелось.

— Эй, хозяюшка! — послышалось снаружи кряхтение конюха.

— Ох, точно ведь, — опомнившись, ведьма поспешила снова на кухню, чтобы взять чистое полотенце.

— Я вхожу.

На пороге, притопывая, тотчас показался работник конюшего двора, Евсей Иванович.

— Ох уж эти свечки, — проворчал он, заглядывая внутрь, подслеповато щурясь.

На его покатом лбу аккурат посередине красовалась внушительных размеров шишка, очертаниями напоминающая ярко красный полумесяц.

Смочив салфетку холодной водой, Мельхиора подала её Ивановичу и помогла ему усесться на скамью возле входа. Его кустистые седые брови сошлись на переносице. Худой, косматый, он был в серой косоворотке и штанах. Пояс его был повязан чуть ниже небольшого брюшка.

— Ну как вы, голубчик. Живой, голова раскалывается?

— Да, бывало и лучше, — ответствовал тот, прикрыв глаза от боли. — Но сам виноват, дурак старый, не спалось мне. Душа была не на месте. Вот и полез по темени проверять подковы у пегаса твоего, а тут свет потух во всём доме и даже во дворе. И