«Мама сказала, что напишет ответ вашему директору! И куда следует о нём сообщит!»

«А папа хочет то вино, что наливает твой Диня. Пришлёшь ему?»

«Мы тебя не выдадим. У тебя уже с этой… красивой… было?»

«Или только целовались, как в третьем классе?»

«Не красней, мы всё знаем, у нас интернет!»

«Мы тебя любим! И мы за тобой следим…»

В общем, близняшки остаются в своём репертуаре. Рисунки в целом тоже одобрили, хотя написали, что Гребневу больше не стоит показывать маме, она её нервирует. Почему? Потому что, во что бы ни была одета «эта девица, она всё равно выглядит голой!» — и мамин приговор не оспоришь. Хорошо хоть я не обязан всегда её слушаться, для этого у неё папа есть.

Так что я тоже искренне люблю своих сестричек, хотя и боюсь представить, какие прожжённые аферистки из них получатся. Дай только время, и наши родители будут вспоминать мои буйства как невинные похождения святого Иакова. Поборолся с ангелом ради картины Рембрандта — и норм. А эти две лисы-чернобурки ещё поддадут жару в пекле…

Кажется, я ещё успел даже немного порисовать, но вскоре в двери без стука ввалился пьяный Денисыч, с ходу падая на мою кровать, не извиняясь и не спрашивая разрешения.

— Зёма… мы в зад-ни-ице!.. Ты с нами?

— Видимо, да, — пришлось согласиться мне.

Больше наш полиглот и абсолютный знаток всех древних наречий ничего сказать не успел, его вырубил Морфей ударом угла подушки по затылку. Я прикрыл узкие плечи друга тонким пледом и вышел в коридор. Дверь в комнату Гребневой была закрыта, а вот у Германа полуоткрыта. Сочтём это приглашением поговорить.

— К тебе можно? — я деликатно побарабанил пальцами о косяк.

— Конечно, друг мой! Всегда входи без стука, у меня нет от тебя секретов, — крайне смущённый великан так быстро закрыл крышку ноутбука, что чуть не расплющил его о стол.

Мягко говоря, не самое естественное поведение для того, у кого «нет секретов».

— Я хотел спросить, что там было на вашем закрытом совещании?

— Оно не закрытое.

— Не для меня, — напомнил я.

— И для тебя тоже, просто… наш сторож не совсем правильно понял приказ директора и…

— Герман, ты совершенно не умеешь врать.

— Не умею, — густо покраснел он. — Меня и не учили вранью. Между прочим, я с детства отдавал всего себя спорту, прошёл войны и был героем. Просто на определённом этапе моя жизнь сломалась…

— Понимаю. Личные обстоятельства?

— Более чем. Я… делал страшные вещи, о которых хотел бы забыть. Но память… она… она возвращается в снах. И если я не буду грузить себя работой, то окончательно сойду с ума, — Земнов опустил голову, его голос вздрагивал, и я впервые почувствовал себя неуютно в его компании.

— Сменим тему. Итак, что у нас по новому заданию? Мы куда-то отправляемся, с кем-то сражаемся, чего-то ищем?

Вместо ответа Земнов достал цитру из-под кровати и начал задумчиво пощипывать струны. Как я понимаю, мне тупо пора сваливать. Его дверь вновь скрипнула, и тихий голос Светланы попросил меня выйти в коридор. Разумеется, я с радостью подчинился, но, как оказалось, на свою же голову…

— Александр, зачем вы с ним так? Он очень раним, хоть и выглядит сделанным из гранита.

— Я не…

— Есть вещи, о которых не принято спрашивать в лоб, — девушка вывела меня в коридор, прижав спиной к стене. — Он потерял жену и детей. Их что-то убило, и Герман до сих пор винит самого себя, ему кажется, что в пьяном угаре он мог поднять на них руку. Но это неправда!

В общем, я минут двадцать выслушивал перечень причин, по которым мне нельзя лезть в чужое прошлое и уж тем более делать это неосознанно. Гребнева всё более и более распалялась, она почти кричала на меня, эмоционально размахивая руками, никакие аргументы, извинения, обещания с моей стороны её не останавливали, и единственное, что мне оставалось, — это просто запечатать её поцелуем. Сработало…

Наша Афродита Таврическая, вытаращив глаза, не сразу осознала, что происходит, а поняв, вдруг сама жадно впилась в мои губы. И да, они были слаще дикого башкирского мёда!

Кажется, у меня стало замедляться сердцебиение, да и весь мир вокруг перестал быть хоть сколько-нибудь важным. Только эта красавица, только её поцелуй, только любовь, только вечность, только…

Я не помню, сколько времени прошло, наверное, лет сто, когда на моих плечах вдруг кто-то повис, крича мне прямо в ухо:

— Саня, бро! Включай голову, отцепляйся от неё! Сгоришь, зёма-а…

Не знаю, откуда уж у нашего тощего эксперта по всем языкам взялась такая мощь в руках, но он буквально вырвал меня из горячих объятий Светланы Гребневой. Она так и осталась причмокивать губами, а я, упираясь изо всех сил, тем не менее был доставлен в свою комнату и властно посажен на стул.

— Даже не брыкайся, — предупредил Денисыч, грозно показывая мне кулак. После чего обернулся и крикнул в коридор: — А ты чего творишь? Совсем дура, да⁈ Живого человека так… целовать… взасос… Он же умереть мог!

— Он первый начал, — донеслось в ответ.

Впервые за всё наше знакомство скромник Диня откликнулся отборной порцией самого грязного русского мата, после чего дверь в комнату нашей красавицы захлопнулась с жутким грохотом. Передо мной же был поставлен бокал с «Красной долиной» от завода «Старый Крым», и, невзирая на все протесты, Денисыч влил мне его в горло едва ли не силой. С последним глотком я опомнился и посмотрел на него самым трезвым взглядом:

— Герман впал в депрессию, он играет на цитре. Светлана, она… отдельная тема. Но, может, хоть ты скажешь мне, что там было на совещании и куда мы направляемся?

— Зёма, ты ж знаешь, я ради тебя… — Денисыч очень осторожно рванул на груди чёрную футболку с белыми хинкалями, мой подарок из Грузии. — Но шеф тебе расскажет всё сам. У нас одно задание, у тебя другое. Справишься один?

— Не знаю, наверное. А что нужно делать-то?

— Остановить ренегата.

Далее походу проще обозначить «пропуск текста». Если я что и понял в его не самой связной речи, то суть вопроса в том, чтобы предотвратить некие действия наших конкурентов, на которых по воле случая,