Не в этом дело. — Она покачала головой. — Но ты мой сын. Я чувствую. Мой.

Она утянула его в дом, усадила за стол. На столе — кукурузные лепешки, бобы, рис. Немного. Скудно. Дмитрий знал: она отдала последнее. И знал, что больше она никогда не будет нуждаться.

— Ты ешь, — сказала она. — Слишком худой. В этой тюрьме тебя не кормили.

— Кормили, мама. Просто я много думал.

— О чем?

— О том, как сделать, чтобы ты больше никогда не работала.

Она усмехнулась, махнула рукой.

— Мечты, mijo. Мечты.

Дмитрий смотрел на её руки. Красные, потрескавшиеся, в мозолях. Руки женщины, которая всю жизнь работала на чужих. И знал: это последний год, когда она берет в руки швабру.

Я обещаю тебе, мать Мигеля. Клянусь памятью своей дочери, которую я оставил там, в будущем. Ты больше никогда не будешь бедной.

Он ел молча. Пища возвращала силы. А в голове уже крутились планы. Кали, маршруты, деньги. Белый бизнес, который станет черным, и черный, который станет белым. Отели, недвижимость, текстильные фабрики. И IT. Компьютеры, которые через десять лет изменят мир. Он знал, что будет в тренде. Знал, куда инвестировать. Знал, кто победит.

Я построю империю. Он смотрел на мать, которая улыбалась, видя его за столом. Империю, которая переживет меня. Империю, ради которой стоит жить.

Бар «Эль Ринкон» стоял на окраине, там, где Коммуна-13 уступала место дешевым складам и авторемонтным мастерским. Снаружи — облупившаяся вывеска, грязные окна, запах жареного мяса и дешевого рома. Внутри — полумрак, стойка из темного дерева, столики, покрытые царапинами. И люди, которые знали, что такое настоящая жизнь.

Дмитрий вошел первым. Рауль — за ним, заслоняя спиной полдвери.

За столиком в углу сидели трое.

Хосе Рамирес, «Эль Картеро», был самым незаметным человеком в комнате. Невысокий, худой, в очках с толстыми линзами. Не поднялся, когда Дмитрий вошел. Только кивнул. Под этой невзрачной оболочкой скрывался ум, способный просчитывать финансовые потоки лучше любого компьютера. Дмитрий взглянул на него — и вдруг почувствовал, как лихорадочно работает мозг Хосе. Оценивает, взвешивает, сравнивает. От того исходила почти осязаемая волна концентрации.

Диего Васкес, «Эль Фантасма», сидел в тени. Его почти не видно — худой, бледный, с пустыми глазами, которые смотрят в никуда. Беспризорник, которого Мигель подобрал на улице, когда тому было пятнадцать. Теперь Диего был его тенью. Тихий, незаметный, смертельно опасный. Дмитрий обратил на него особое внимание — и едва уловил отголосок мысли: «Вернулся. Правильно. Без него мы никто». Образ смазанный, будто Диего умел ставить блоки.

Педро Наварро, «Эль Чарро», был полной противоположностью Диего. Крупный, заросший щетиной, с взглядом человека, который видел слишком много смерти. Бывший партизан М-19, он ушел из движения, когда понял: идеология не кормит детей. Теперь он возил грузы через джунгли. И никто не знал джунгли лучше, чем он.

— Hermano, — Педро поднялся первым, хлопнул Дмитрия по плечу. — Живой. Три года — и живой.

— Как видишь.

— Мы думали, ты сломался, — Хосе поправил очки. — Такие, как мы, редко выходят целыми.

— Я не сломался. Я стал умнее.

Дмитрий сел за стол. Рауль пристроился рядом. Официантка — молодая индианка с длинной косой — принесла ром. Пять стаканов, пять залпов.

— За Мигеля, — сказал Педро. — За того, кто вернулся.

Выпили. Ром обжег горло, разлился теплом по телу. Дмитрий поставил стакан, посмотрел на лица своих людей.

— Рассказывайте, — сказал он. — Всё. Что было, что есть, что будет.

И они рассказали.

Хосе — о цифрах. Цены на кокаин взлетели за три года в десять раз. Картель Кали захватил маршруты через Карибы. Американцы начали засылать своих агентов, но пока бестолково, без системы.

Педро — о джунглях. Лаборатории в глубине, крестьяне теперь выращивают коку вместо кукурузы. Партизаны М-19 охраняют лаборатории за деньги. Старую гвардию это бесит.

— М-19, — Педро сплюнул сквозь зубы. — Они теперь охраняют лаборатории за деньги. Говорят, строят новую Колумбию. А сами такие же торгаши, как мы, только с флагом. — Помолчал, добавил угрюмо: — В Никарагуа сандинисты скоро возьмут власть, кубинцы им помогают. Американцы бесятся. И на нас тоже скоро начнут давить, не ровен час. Пока только нюхают, но если поймут, какую деньгу мы делаем…

Диего молчал. Он вообще почти не говорил. Но Дмитрий чувствовал его взгляд — острый, сканирующий, оценивающий. Диего видел больше, чем остальные. Он всегда видел.

— Кали, — сказал Дмитрий, когда они закончили. — Сколько у них бойцов?

Рауль помрачнел, переглянулся с Педро.

— Трудно сказать точно, hermano. Сам картель — это не просто банда. У них структура. Если считать всех, кто носит оружие и получает приказы сверху… — он почесал затылок. — Человек двести-триста. Может, уже и все четыре сотни. Они скупают полицию, армию не трогают, но мэрия у них в кармане. И деньги… деньги такие, что могут нанять хоть целый батальон.

— У нас?

— Десять человек, — тихо сказал Хосе. — Тех, кто готов стрелять по их людям. И ещё человек двадцать, кто сочувствует, но в драку не лезет. Пока.

Дмитрий кивнул. Триста против десяти — даже не война. Самоубийство, если действовать в лоб. Но он и не собирался.

— Мы не будем с ними воевать, — сказал он.

Тишина. Педро смотрел с недоумением, Хосе — с интересом, Рауль — с надеждой. Диего не изменил выражения лица.

— Что значит «не будем воевать»? — спросил Педро. — Они забрали наши маршруты, наших людей, наши деньги. Они убили Рубена. Ты помнишь Рубена?

— Я помню. — Память Мигеля подсказала лицо друга, который не вышел из перестрелки два года назад. — Рубен был моим другом. Но война — это не всегда стволы.

Он взял салфетку, достал ручку. Начал рисовать.

— Мы не будем биться с Кали за маршруты. Это их территория, их игра, их правила. Мы сделаем свои. Построим новые маршруты. Через Панаму, через Мексику. Найдем людей в Майами, в Нью-Йорке. Заплатим им столько, сколько захотят. Но они будут работать на нас.

Он рисовал схемы, которые помнил из будущего. Маршруты, о которых конкуренты не знали. Способы доставки, которые не использовал никто. Жидкий кокаин в вине. Пластик,