или округом Йокнапатофа Уильяма Фолкнера. Далее по тексту мы будем отмечать, что многие из этих мест, в особенности города, будут переживать существенные преобразования и изменения из сюжета в сюжет. Лавкрафт никогда не связывал себя рамками прежних работ при формировании элементов нового мифа.

2) Все разрастающееся собрание воображаемых «запретных» книг. Эти тома, в первую очередь «Некрономикон» Абдула Альхазреда, цитируются все с большей частотой в историях Лавкрафта (а тем более – у других авторов). Причем это настолько распространенный прием, что даже при жизни Лавкрафта он был доведен до некоторой степени механистичности и тривиальности. И все же в своем первоначальном или чистом смысле сама идея о том, что некие редкие и никому не известные книги содержат в себе тайны слишком опасные (преимущественно в психологическом, а не физическом отношении) для неискушенных глаз, обладает мощным потенциалом. Лавкрафт в качестве любителя книг имел естественную предрасположенность к такому приему.

3) Разнообразные внеземные «боги» и существа. Разумеется, это сущностное ядро Мифов Ктулху (если мы их рассматриваем в отдельности от Лавкрафта). Каждый последующий автор считал за долг выдумать новое чудное божество с непроизносимым именем, отвратительным внешним видом и безграничными сверхъестественными способностями, обычно применимыми для искоренения человеческой расы. Что же касается самого Лавкрафта, эти «боги», в более поздних историях уже не изображаемые как божества, а становящиеся пришельцами из других миров, – скорее символы. Иногда они олицетворяют невозможность познания бесконечности космоса, порой – неумолимое действие сил хаоса и энтропии, местами – другие особенности сложной, постоянно изменчивой философии Лавкрафта. Временами в письмах Лавкрафт отзывается довольно беспечно насчет этих существ. Естественно, для автора измышление подобных синтетических тварей было в некоторой степени забавой. Однако из самих сюжетов становится очевидно, что за этими созданиями скрываются глубоко серьезные помыслы.

4) Сознание космицизма. Это, возможно, не совсем сюжетный ход в строгом смысле термина, а в большей степени общее понятие, которое охватывает или вбирает в себя все остальные сюжетные ходы. Мы уже убедились, что Лавкрафт подчеркивал принцип космицизма как ключевой и объединяющий элемент в своем творчестве. Не сразу становится очевидно, как, для примера, формирование вымышленной Новой Англии может способствовать оформлению космицизма, но этот сюжетный ход настолько часто и обильно используется в Мифах Лавкрафта, что его стоит выделить в отдельный феномен. Возможно, Лавкрафт полагал, что переход от вещей обыденных к вещам космического масштаба может достигаться оптимальным образом на выдуманном, но неукоснительно реалистичном фоне.

Возможно, стоит ввести и пятый аспект, который ни в коей мере не ограничивается сказаниями Лавкрафта, соотносимыми с Мифами: рассказчик или герой ученого склада ума. Такие персонажи обнаруживаются в сюжетах, где псевдомифологических элементов либо мало, либо вовсе нет (например, «Брошенный дом»[15], «История Чарльза Декстера Варда»[16]), но со временем участие таких фигур становится характерной чертой Мифов. В частности, «ученые мужи» используются отдельными писателями, которые предпочли избегать некоторые из сюжетных ходов, представленных в списке. Примечательно, насколько редко такие герои принадлежат к ортодоксальным институциям накопления знаний. Как и сам Лавкрафт, они чаще всего выступают, по выражению Рональда Бэрома[17], «благовоспитанными рассказчиками», которые занимаются исследованиями в основном исходя из личного интереса, но быстро осознают всю проблематичность избранных дисциплин, когда открываются их космические масштабы. Даже Натаниэль Уингейт Пизли из «Тени безвременья»[18] – рядовой профессор экономических наук – посвящает себя психологии и археологии по мере того, как ему становятся известны тайны Великой Расы. Нет ничего удивительного в том, что у Лавкрафта встречаются такие персонажи. Такие фигуры позволяют автору облегчить проработку поразительно интеллектуальной сущности его эстетических целей: передать ужас при мысли о том, насколько человечество бессмысленно в контексте безграничного космоса.

Нам, скорее всего, стоит сделать небольшую паузу, прежде чем задаться вопросом о том, какие истории «принадлежат» Мифам, являются их «частью» или «используют элементы» Мифов Лавкрафта. Шульц метко подмечает, что «за почти пятьдесят лет существования этого термина [„Мифы Ктулху“] никогда не существовало консенсуса о том, какие сюжеты входят в „Мифы“, а равно и четких представлений о том, почему одни произведения должны быть к ним причислены, а другие – нет, в особенности среди работ, принадлежащих перу самого Лавкрафта» (“Who Needs” 48). Будем откровенны, споры с участием Августа Дерлета, Лина Картера и прочих авторов о том, какие истории должны или не должны «принадлежать» к Мифам, в наше время кажутся излишне педантичными и избыточными. Однако представляется все же полезным, исключительно в целях обеспечения применимости некоторых форм анализа, осмыслить, какие сюжеты более активно, чем другие, используют псевдомифологическую подоплеку. Дирк Мосиг подчеркивает, что «в некоторых произведениях элементы [Мифов Лавкрафта] приобретают решающее значение, а в других играют роль несущественную, или попросту отсутствуют» (“H. P. Lovecraft: Myth-Maker” 110). Обозначение такого разграничения вовсе не должно подрывать наши представления об общем единстве творчества Лавкрафта – его фактически можно приравнять к тематическим исследованиям, рассматривающим по отдельности некоторые сюжеты в целях прослеживания развития некоей темы (например, вырождения человека из поколения в поколение) в рамках всей карьеры Лавкрафта. Я не намерен представить какой-то окончательный список того, что следует считать «Мифами Лавкрафта». Однако мои дальнейшие рассуждения явно продемонстрируют, что я вижу в одних историях больше «решающего значения», чем в других.

Для разрешения более масштабной проблемы – зачем Лавкрафт вообще придумал все эти сюжетные элементы? – потребовался бы гораздо больший объем текста, чем у меня имеется. Начнем с предполагаемого парадокса, что Лавкрафт – решительный атеист – написал длинную серию произведений, где весьма активно проявляют себя некие «боги». Но такой ли уж это парадокс? Лавкрафт имел достаточные познания в области антропологии, чтобы понять назначение религии и мифологии: по известному выражению Мильтона, «оправдать пред человеком пути Господни» (Paradise Lost 1.26)[19]. Большинство человеческих религий прямо или косвенно устанавливают тесные связи между богом (или богами) и человеческой расой. Человечество всегда остается в центре внимания божеств, даже когда те время от времени совершают страшные деяния (например, уничтожают целый город или народ за какой-то предполагаемый грех или проступок). Лавкрафт же обнаружил, что посредством оформления, по Дэвиду Шульцу, «антимифологии»[20] он мог с тем большей убедительностью продвигать посыл атеизма: люди – лишь ничего не значащие скопления атомов, затерянные в бездонной пучине космоса; «боги» – символические проявления нашей отчужденности перед лицом безразличного космоса – на нас не обращают внимания и готовы нас уничтожить с той же небрежностью, с какой мы беремся разворошить муравейник. Шульц добавляет:

Новая антимифология была для Лавкрафта оптимальным средством придать историям атрибуты космологии или сверхъестественности. Идеи богов и запретных книг, известных лишь ученым мужам или небольшому культу верующих и