она всегда чувствовала себя немного не в своей тарелке, девочки никогда ничего не говорили, не попрекали ее тем, что она не могла заплатить за себя в кафе и ее всегда приходилось угощать, не обращали внимания на то как она одета… но она сама чувствовала себя неловко. Сколько можно смущаться каждый раз когда Лизка говорит «а пойдемте мороженного поедим!» или там «а в кино Гойко Митич опять без рубашки будет! Пошли!» и неизменно добавляла «Ксюха, да не переживай, я угощаю».

Однако недавно все изменилось и теперь даже после школы она чувствовала себя прекрасно — легко и свободно. На ней была «дутая» Лилина куртка, не то венгерская, не то польская, но очень бежевая и очень дутая, а самое главное — очень модная! Даже известная на всю школу модница Нарышкина с восхищением попросила примерить и сказала, что «Модняво! Ты просто классный прикид оторвала, Терехова!».

Раньше, когда приходила осень ей приходилось влезать в старое драповое пальто, с уже короткими ей рукавами и облезлым серым мехом на воротнике, это пальто выглядело так, что если его бросить на землю, то издалека кто-то обязательно примет его за дохлую кошку или собаку. Это пальто прибивало Оксану к земле, лишало ее человечности, когда она надевала его и смотрела на себя в большое зеркало в холле школы — ей хотелось плакать. Но она знала что денег на новое пальто нет и не будет и что мама опять скажет что «нормальное пальто, только подшить и в химчистку сдать», но она уже выросла и рукава стали куцыми и ей приходилось горбиться, чтобы это было не та заметно.

Теперь же она чувствовала себя совсем другим человеком, не Тереховой в старом драповом пальто, больше похожим на облезлую дохлую кошку, а новой, модной Ксюшей в бежевой дутой курточке, в который можно было вот так вставить руки в карманы и стоять у школы, ожидая своих подружек и ловя на себе завистливые взгляды других девочек — как же, такая модная курточка!

И не только куртка! Белые кроссовки на ногах — самые настоящие «Найк», новенькие, американские! Ирия Гай, как называла Лилю Оксана — порылась у себя в комнате, превращенной в склад, нашла там и кроссовки, и шапочку с логотипом, так что прямо сейчас Оксана Терехова была самой модной девочкой школы! Даже моднее чем Лиза Нарышкина.

Потому-то она и чувствовала себя очень хорошо.

— Ты, Барыня, руки не тяни, а то ноги протянешь. — шутливо угрожает она своей подружке, уклоняясь от ее толчка: — что за манера рукоприкладствовать, насилие — это не выход. Помнишь нам на классном часе говорили?

— Это Лермонтовичу и Борисенко говорили, эти два деятеля опять за гаражами подрались. — отмахивается Яна Баринова: — вот упорные! Давно бы помирились уже, а они все отношения выясняют! А ты видела, как Лермонтович на нашу Лизку смотрит?

— Ха! Да все знают, что Лермонтович по Лизе сохнет! — авторитетно заявляет Оксана, становясь так, чтобы проходящим мимо сразу становилось ясно что на ней — модная дутая курточка. Несмотря на то, что день выдался прохладным она нарочно не застегнулась, потому что так дутая курточка и белый шарф — выглядели эффектней. Они с Яной стояли у ворот школы, ожидая пока Лиза и Инна не сдадут свои работы по химии, чтобы пойти домой вместе.

— … но у Лермонтовича шансов нет, Лизка у нас геронтофилка. — добавляет Оксана: — она по старикам укалывается. Ей же Попович нравится. Помнишь, как она нам лекцию читала про разницу в возрасте у знаменитостей? Это ее идея фикс — дождаться совершеннолетия и развести Поповича, а потом жениться!

— Развести? — хмурится Яна Баринова: — как развести, он же холостой! Или я не знаю чего-то?

— Вот ты вроде умная, Барыня, а очевидных вещей не понимаешь. — сказала Оксана с легким чувством превосходства. Никогда раньше она не позволяла себя так вести, никогда прежде не говорила покровительственным тоном… хотя бы потому что умничать в старом драповом пальто было неосмотрительно, любой мог сказать «умная, а в дохлую кошку одета» или там «ты на себя посмотри, Терехова!».

— Каких очевидных вещей? — не обиделась Яна. За это Оксана и любила Яну — она не обижалась и вообще была мировой девчонкой.

— Сколько лет пройдет пока Лизка станет совершеннолетней? — Оксана выпрямляется и старается копировать строгий тон и взгляд их классной руководительницы, Альбины Николаевны, прозванной в миру «Мэри Поппинс» за безупречный внешний вид и пронзительный взгляд через очки.

— Два года? — пожимает плечами Яна: — а что?

— Я у Ирии Гай живу, — сообщает ей Оксана: — она пока в Прагу не уехала — знаешь сколько раз дома ночевала? Раза два, наверное. А все остальное время она у Виктора Борисовича дома ночует. Ну или с капитаном команды, с тетей Машей.

— … ну и что? Ну ночует и ночует…

— Боже, Янка! Ты такая тугая по субботам или как⁈ Спит она с Поповичем! И, наверное, не только она! Я же с ними в поездку каталась и вообще, как «дочь полка» для команды, я все сплетни там знаю! Там вся команда нашего Поповича эксплуатирует в сексуальном плане! Одновременно! Они там запираются у себя в спортзале и устраивают! Ты вообще стихотворение Канарейкиной читала⁈

— Это… какая-то поэтесса модная, да? О, точно! — Яна прикладывает палец к подбородку: — листы же самиздатовские ходили, на машинке напечатанные… как там… «на плечи словно два крыла, упругие как съезд ЦК, ложатся ноги как во сне, впуская внутрь то, что вовне»?

— Пульс, Баринова. Пульс. Нужно держать руку на пульсе. Это, кстати, тетя Юля Синицына пишет, чтобы ты знала. Такими вот темпами наш Попович обязательно женится скоро. На Ирии Гай. Или на тете Маше. Или на тете Айгуле. А может даже на тете Вале… но тогда он сразу бедный станет, потому что тетя Валя других баб не потерпит, а если тетя Валя кого не потерпит, так тому сразу же худо станет. Вплоть до несовместимости с жизнью.

— Хорошо тебе, Ксюха. — говорит Яна: — живешь одна практически, в такой квартире шикарной и вообще. Лиля классная, хоть и взрослая, никогда нотации не читает… даже когда в тот раз мы у нее портвейна стащили и напились, помнишь? У меня так голова потом болела…

— Зато у тебя мама классная. — отвечает Оксана: