было. Рановато еще девочкам такие чувства испытывать, вот вырастут… лет до восемнадцати, а еще лучше — до двадцати, тогда и…

— Не будешь маму слушаться — папу в школу вызову. — пригрозила она Нарышкиной, хотя понимала, что вряд ли Лизин папа в школу придет. Но сказать что-то было нужно, если ты дрессировщик в тигриной клетке — ты не должна показывать, что тебе страшно и не должна показывать, что ты — беспомощна.

— Что там дальше? Садись, Комарова. Успеваемость. — Альбина открыла классный журнал, тяжёлый, в зелёном картонном переплёте, и перелистнула несколько страниц. — По итогам первой четверти у нас в целом неплохо. Средний балл класса — три и восемь. Это третье место по параллели, после восьмого «В» и восьмого «Б». Отличников — четверо: Нарышкина, Баринова, Комарова и Гуреева. Хорошистов — одиннадцать. Двоечников нет, но, — она подняла глаза от журнала и посмотрела на задние ряды, — Черпаков, у тебя три тройки с минусом, и если хоть одна из них к концу четверти не вытянется — будет разговор с родителями. Лермонтович — у тебя по английскому тройка, сам знаешь за что. Подтянись.

Она закрыла журнал.

— И последнее. Пятое. — Альбина сложила руки на груди. — если узнаю что кто-то ходит курить за гаражами у школы — вызовом родителей в школу не отделаетесь.

— Старшеклассники там курят. — звучит голос с задней парты: — наши не курят. Наши туда драться ходят.

— Нечего там делать. — отрезает Альбина. — всем понятно?

Тишина.

— Я спросила: всем понятно?

— Понятно, Альбина Николаевна, — нестройный хор из тридцати двух голосов.

— Вот и хорошо. У кого есть вопросы ко мне? По учёбе, по субботнику, по чему угодно? — она обводит всех взглядом. Останавливается на Оксане Тереховой. Та выглядит хорошо, на ней сегодня все выглажено и аккуратно подшито, на ногах — такие же белые кроссовки, как и у Нарышкиной. С утра Альбина видела, что Оксана пришла в школу в бежевой «дутой» куртке, явно импортной и безумно модной, все эти «дутики» только-только в моду вошли… надо бы к ней домой зайти. А то получается, что эта Бергштейн вместе с Полищуком за границу укатили, а девочку одну оставили совсем… понятно, что квартира у нее по соседству с Нарышкиной, но это может даже хуже. Она видела какая фотография у этой Бергштейн на стене висит…

— Альбина Николаевна! — тянет руку Яна Баринова: — а мне обязательно в Москву ехать? Я же учебу пропущу!

— Если врачи сказали, что надо — значит надо, — отвечает она: — скажи спасибо что обнаружили у тебя опухоль благодаря тому, что раннюю диагностику провели всей школе. Ты и Полина Третьякова из десятого «Б» — у вас ранняя стадия, так что все излечивается, не бойся.

— Я не боюсь, просто пропускать не хочется…

— Это важное дело, Яна. Если образование доброкачественное, то даже операцию делать не будут.

— … эх… — девушка садится обратно за свою парту. Альбина смотрит на нее и думает что та и не знает что вся эта ранняя диагностика благодаря тому же Полищуку, который Раису Валерьевну и министерство каким-то образом (ха! Она конечно же знала — каким! Бабник!) уговорил чтобы те провели диагностику во всей школе. Альбина, конечно, не врач, но она предполагает, что вся эта возня дорого обошлась — сколько реактивов и рабочего времени потрачено. Но зато обнаружено целых десять школьников с подозрением на опухоли. После детального обследования осталось двое — Яна Баринова и Полина Третьякова, высокая девушка в очках и со стрижкой «каре». Девочек повезут в Москву, биопсию делать и уже там — решать, проводить ли операцию или нет. Однако если бы не эта диагностика…

Эти две девушки будут жить и даже не узнают, что обязаны этим одному бабнику, который наверняка ублажал Раису Вальерьевну всем своим тренированным телом… вот скотина!

Она прижала пальцы к вискам и выдохнула. Этот Полищук ее не интересует, у нее свои проблемы есть, у нее на носу сдача отчетности, у нее контрольная работа на носу, в РОНО опять вызывают, а Лермонтович с Борисенко снова подрался… а еще у нее нет кавалера, потому что Давида Витька покалечил и с Давидом она совершенно точно рядом даже не сядет после того что тот натворил. А кроме Давида и офицера-летчика у нее никого и не было, но Андрей улетел на Камчатку или Сахалин, куда там летчиков переводят и сейчас она совсем одна. А такая красивая женщина как она — не должна сама себе стулья ремонтировать или цветы покупать. В конце концов сколько этих мужчин там, за окном…

Чертов Полищук… чтоб ему там за границей пусто было!

Глава 2

Глава 2

— Ксюха, а Ксюха! А когда твоя Ирия Гай назад приедет? — мягко толкает в плечо ее Яна Баринова: — должна же была в среду, а?

Оксана легко уворачивается от игривого толчка подруги и отступает назад, чувствуя себя неожиданно хорошо. Обычно ей всегда было хорошо в школе, там все ходили одетые одинаково — в школьную форму. Ну… почти все, некоторые выпендрежницы вроде Лизки Нарышкиной ходили в джинсе, а хулиганы типа Лермонтовича — в спортивном костюме, отговариваясь тем, что форма в стирке или забыта.

Но в школе все равно все были похожими — у всех была одна и та же форма, всех кормили одинаковым обедом в столовой, выдавали одинаковые учебники, по четвергам у всех на обед был рыбный пирог и уха, по пятницам — яйца и булочка с маслом… там она не выделялась. Правда в отличие от остальных она всегда съедала свою булочку с маслом или рыбный пирог или сваренное вкрутую яйцо без остатка. Лизка Нарышкина терпеть масло не могла и брезгливо оставляла его на краю тарелки, Яна Баринова не притрагивалась к ухе в четверг, а Инна Коломиец вообще почти ничего не ела в школе. И только она — съедала все без остатка, какой бы ни был день.

Потому что ужина могло и не быть. И если отчим приходил в дурном настроении и пьяный — могло не быть и завтрака и нужно было терпеть до следующего обеда в школе.

Зато в школе все было одинаковым у всех… и поэтому ей было хорошо в школе. Гулять после школы с девчонками было весело, но