которым еще недавно сидел парень; он произносит фразы с усилием, будто рубя дрова, но удары несуществующего топора получаются слабыми, взгляд Жан-Люка устремлен в пустоту, плечи опущены, изо рта летит слюна. Оценив положение, хозяйка мигом капитулирует:

— Пожалуйста, Жан-Люк, не сердитесь, — тембр ее голоса резко меняется на испуганный фальцет. — Я просто подумала… Я не возражаю, распоряжайтесь своими деньгами, как вам заблагорассудится. Если вы желаете купить этому молодому человеку кофе с молоком, не стану вас отговаривать.

Ощущая себя последним идиотом, блондин с купюрой в руке замирает перед барной стойкой и пялится на владелицу кафе. Та мотает головой и, раздраженно махнув полотенцем, отправляет посетителя обратно за столик.

— У меня тоже есть двадцать евро.

Жан-Клод снимает куртку, из-под которой показывается черно-синяя фланелевая рубашка в крупную клетку. Достает из нагрудного кармана сложенную банкноту и вертит ее между большим и указательным пальцами. Поверх рубашки на красном шнурке висит брелок с ключом и перочинным ножиком.

— Это мой ключ. Нож настоящий. — Он сует брелок под нос парню, тот разглядывает его, кивает и опять садится.

— Брелок — удобная вещь. С ним ключ не потеряется.

Надо допить кофе и уносить отсюда ноги. Еще несколько минут, и мобильный зарядится до двадцати пяти процентов. Должно хватить.

— Это ключ от его комнаты. Мы живем в интернате. Я тоже такой ношу. — Жан-Люк вынимает из кармана пуховика красный шнурок. — Мы делаем что хотим. — У него уже нет сил улыбаться — кони несутся галопом, стук копыт оглушает.

— Интернат стоит четыреста девяносто девять тысяч девятьсот девяносто девять евро, я выиграю в лотерею и куплю его, — ликует Жан-Клод, размахивая двадцаткой, шнурком и курткой. — Если захочу, возьму еще билет и выиграю тысячу четыреста двадцать девять евро. — Он подбегает к Жаклин и требует: — Два билета — для меня и для него!

— Нет-нет, Жан-Клод. — Стараясь говорить невозмутимо, она бросает на парня красноречивый взгляд. — Билеты покупают только себе. Правило действует для всех, мы с вами уже обсуждали этот вопрос.

Жан-Клод будто не слышит. Широко улыбаясь, он протягивает Жаклин деньги, та с неловким смешком отводит его руку и вполголоса напоминает:

— Мнение ваших социальных педагогов для нас закон. Никаких игр. Никакой лотереи.

Растерянный Жан-Клод поворачивается к Жан-Люку, который по-прежнему стоит с двадцаткой в руке. В уголке его рта белеет крошечное пятнышко.

Жаклин за стойкой напряглась как струна и не сводит глаз с Жан-Люка. Тот выходит из оцепенения, аккуратно складывает банкноты, убирает их в бумажник, а бумажник — в карман пуховика. Оттуда высовывается красный шнурок, Жан-Люк наматывает его на указательный палец. Блондин, вернувшийся за столик, смотрит на этот плотно обмотанный палец и на четыре других, которые вцепляются в край рукава. Телефон зарядился на двадцать три процента. Еще пять минут, и можно уходить.

Заботиться о благосостоянии посетителей Жаклин, само собой, не обязана, однако, будучи хозяйкой кафе, понимает, что в подобных случаях без строгости не обойтись. Продолжая вразумлять Жан-Клода, она переходит на более серьезный и сосредоточенный тон, точно опускает голову, чтобы пройти через низкую дверь, ведущую в подвал.

— Педагоги будут недовольны, если я скажу им, что продала вам лотерейные билеты. Это запрещено. Кроме того, ваши деньги — только ваши. Вы согласны?

Она пытается говорить твердо, но голос начинает дрожать, когда она встречается взглядом с Жан-Люком, который, похоже, хочет спуститься в подвал вслед за ней, однако размахивает руками в рукавах белого пуховика, напоминающими крылья механической чайки, столь интенсивно, что того и гляди столкнет Жаклин с лестницы; ей не по себе, он еле слышно бормочет невнятицу, та застревает в горле комками гнева; Жаклин переключается на Жан-Клода и опять терпит неудачу, слова наслаиваются друг на друга, аргументы свертываются: они имеют право играть, Жан-Клод имеет право играть в лотерею, он это любит; фразы вязко стекают с языка: они сыграют где-нибудь еще, да хотя бы в ПМЮ[2] в Сен-Суфле, это их деньги; его голос клокочет и затихает.

Жан-Люк опускает руки, говорит себе, что с Жаклин нужно быть осторожным, и решает, что они с Жан-Клодом заглянут в ПМЮ в субботу утром, когда вместе с социальными педагогами отправятся за покупками в «Интермарше». Он изможден, его гнев выдохся.

— Возвращайтесь в интернат, пока снова дождь не зарядил, — рекомендует Жаклин.

Жан-Клод тоже убрал деньги, но не намерен покидать нового знакомого из Абвиля, не сообщив ему о важном:

— У меня есть сбережения на отпуск, и вообще деньги у меня водятся.

— Молодого человека это не касается, — встревает Жаклин.

Узел раздражения стягивает челюсти блондина. К чему эта ремарка? Он ведь не задал им ни единого вопроса!

Жан-Люк молча застегивает молнию на пуховике, подает куртку другу. Жан-Клод послушно одевается.

— Благополучно вам добраться, господа. До встречи! — певучим голосом прощается хозяйка.

Почти двадцать пять процентов.

3

Может, следовало потянуть время, рассуждает он, а может, это ничего не изменило бы. Зря, наверное, он попросил второй кофе с молоком, ушел бы сразу, как только выпил первую чашку, но кто же знал, что начнется такая катавасия.

HERBALIFE. Отраженные на лобовом стекле латинские буквы выглядят как кириллица, он раньше не замечал этого. Так или иначе, эти русские символы, да и самих русских, по-видимому, тоже, что-то держит на месте — может, большая территория, может, снег, а может, и алфавит. Что до него самого, его больше ничто не держит.

Она повела себя бестактно — вот как он охарактеризовал бы ее поступок в беседе с гипотетическим собеседником. Те двое тоже хороши, но с них спрос невелик. На ее месте…

Она не выгнала его на улицу, а он не стал дожидаться, когда она это сделает, он вышел из игры, и усилия, которые на это потребовались, поглотили всю оставшуюся у него смелость.

Двадцать пять процентов. Этого хватит?

Дворники вздрагивают, затем принимаются чистить стекло.

Он увидел их метрах в ста от кафе, они брели под проливным дождем, втянув головы в плечи. Облезлый пес и тощий крысеныш. Он подобрал их. Жан-Клод сел сзади, Жан-Люк впереди.

Сначала мы привязываемся к голосу, к неповторимой плотности тела, затем появляется коврик, который позволяет себя приручить, все приходит и уходит, приходит и уходит, но мы нашли местечко на полке под раковиной, нашли кого-то, кто хотя бы разок-другой прислушивался к нашему сонному дыханию, а значит, жизнь продолжается. Правда, как выяснилось, трещины на стекле этой истории просто ждали толчка, чтобы стать шире и глубже, ждали прикосновения к