— Господи, — говорю я. — Я не понимаю, зачем дала тебе свой номер, а потом стала грубить уже через десять секунд после того, как ответила.

— Я понимаю. Потому что ты злишься. Очевидно.

Как ни стараюсь, я не слышу в его словах упрёка.

— Ты прав. Я в ярости. Практически на весь мир.

— Хорошо. Так и должно быть.

Я хмурюсь.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что жизнь с тобой обошлась не слишком хорошо. И я не единственный Дрейк-мудак. Майкл тоже не был образцом самоотверженности.

— Майкл был замечательным, — говорю я. — По крайней мере, раньше. До того, как ты разбил ему лицо. И потом тоже, иногда. Он мог стать… замкнутым, но всегда оставался щедрым. И никогда не был жестоким. А значит, если он тебя ранил, он не делал этого нарочно.

Грейсон коротко смеётся.

— О нет. Он прекрасно знал, что делает. Поверь мне.

Я хмурюсь ещё сильнее. Это звучит почти так, будто Майкл нарочно убил Лили. Что совершенно не укладывается в голове.

— Ты же не думаешь, что он… — я колеблюсь. Четырнадцать лет я держала имя Лили запертым, и не хочу выпускать его, если первым этого не сделает Грейсон. — …что он отнял её у тебя специально?

Он молчит так долго, что я начинаю думать, не повесил ли он трубку. Но я всё ещё слышу его дыхание.

Я напрягаюсь. Я узнаю эту тишину — указатель того момента, когда я зашла слишком далеко. Тяжесть старой привычки ложится мне на плечи.

— Неважно. Ты не обязан отвечать.

Он вздыхает.

— Обязан. Я буду честен с тобой, Мина. Я отвечу на любой вопрос, который ты задашь. Даже если он, чёрт возьми, ядерный, как этот.

Я открываю рот. Звук не выходит. Это так не похоже на Майкла, и слышать это его голосом только сильнее меня путает.

— Так вот. — Его слова пропитаны давней болью. — Да. Я думаю, что он сделал это нарочно.

Теперь уже моя очередь молчать, тяжело дыша. То, что минуту назад казалось твёрдой почвой, вдруг становится вязким, а разговор словно зыбучие пески под ногами. Очевидно, вражда между ними была куда глубже и мрачнее, чем я знала.

Потому что, если я правильно понимаю, Грейсон считает, что мой муж намеренно убил его невесту.

Что просто немыслимо. У Майкла могли быть привычки, о которых я не знала — вроде того, что он следил за каждым шагом брата и мечтал развестись со мной, но убийцей он не был. Ничто на этом свете не сможет убедить меня в обратном.

Я бросаю взгляд в открытую дверь на кучу пакетов с продуктами.

— Этот разговор ушёл совсем не туда, — тихо говорю я. — Я знаю, ты звонил не для того, чтобы вскрывать раны, которые зажили десятилетия назад.

— Они никогда не заживали. Но, если оставить это в стороне, именно поэтому я и позвонил. Чтобы ты могла сказать всё, что тебе нужно. — Его тон светлеет. — Я предлагал тебе плеснуть мне в лицо кофе, помнишь? Этот телефонный звонок, пожалуй, максимально близко к этому.

Вопреки себе я улыбаюсь.

— Но зачем? Почему тебе вообще не всё равно? Ты ведь даже меня не знаешь.

Он делает паузу.

— Я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Я для тебя никто.

— Это… неправда. Я понимаю, что ты не знаешьменя, кроме всей той ерунды, что прочла в интернете, но я знаю о тебе больше, чем ты думаешь.

Я быстро моргаю. Это могло быть правдой только если…

— Ты хочешь сказать, что вы с Майклом поддерживали связь?

Из него вырывается ещё один вздох.

— То, что он никогдаобо мне не говорил, не значит, что онсо мной не говорил.

— То есть вы действительно общались? После того дня в Сиэтле?

— Не часто. Но да.

Я вздрагиваю. Вчера я, возможно, усомнилась бы в его правдивости. Сегодня…

В голове всплывают журнальные вырезки и документы о разводе, высыпающиеся из бесконечной папки секретов. Похоже, я знала своего мужа куда хуже, чем думала. Он старался, но с годами наши различия всё больше его ставили в тупик.

— И что же ты обо мне знаешь?

— Что ты писательница, — его хрипловатый голос ласкает мне ухо. — Что ты мечтала писать художественные тексты, но в итоге стала делать статьи для какого-то медицинского журнала. Хм, что ещё… Ты хотела путешествовать, но это вызывало проблемы с семьёй, и жизнь так и не дала тебе шанса. Ты бегаешь, любишь яркие цвета и у тебя странная одержимость карамельным попкорном. Признаюсь, я совсем не понимаю эту любовь к попкорну, но ладно, бывают привычки и похуже.

— Ого… — я откидываюсь назад. Это поверхностная оценка, но мой отчуждённый деверь будто понял меня точнее, чем когда-то понимал мой муж. Майкл пытался, но со временем наши различия только сбивали его с толку.

— Я сейчас выгляжу жутко?

— Немного, — признаюсь я. — Но ещё… когда ты так меня описываешь, я кажусь себе жалкой. Как человек, который так ничего и не довёл до конца. Который бросил свои мечты.

Его голос смягчается.

— Я не это имел в виду.

Может, и нет, но его слова не только выбивают меня из колеи, они заставляют посмотреть на себя под другим углом. И этот угол мне совсем не нравится.

Поэтому я увожу разговор в сторону. Потому что это самый очевидный следующий шаг.

— Тебя что, совсем не учили поддерживать светскую беседу?

— Нет, — говорит он. — В смысле, если хочешь, я могу кое-как справиться, но мне плевать на погоду или на то, какой политик сегодня опозорился в соцсетях. Мне важна ты. Как ты себя чувствуешь. Всё ли с тобой в порядке.

Я накручиваю палец на спираль телефонного шнура, как делала в детстве.

— Тебе не обязательно. Я понимаю, что мы технически родственники, но…

— Мы не родственники, — жёстко говорит он.

Я хмурюсь. Нулаааднотогда.

— Я просто хочу сказать, что ты мне ничего не должен. Какая бы каша ни осталась после Майкла, когда он умер, это не твоя ответственность. Она моя. Да, пока я справляюсь с этим плохо, но, надеюсь, скоро что-то изменится.

— О да? Ты идёшь к психотерапевту?

Я поднимаю взгляд к панорамным окнам и разглядываю тень на краю двора.

— Нет. Я иду в лес.

Я и сама не знаю, почему это говорю, разве что потому, что вспышка гнева словно закрепила меня в собственном теле, и честность вдруг кажется естественным продолжением этого. Будто я грозовая туча, которая уже выплеснула всю молнию и теперь перешла в тихий дождь.