— Развлекайтесь, вечером приду, — хмыкает Мирта, и с противным лязгом захлопывает за моей спиной дверь.

Первые мгновения я вижу лишь темноту, и чувствую отвратительный запах нечистот. Словно меня привели в общественный туалет. Но постепенно моё зрение привыкает и, благодаря тусклому свету из узкого окошечка, что находится под потолком, я понимаю, что нахожусь в комнате размером примерно пять на пять метров, с двумя двухэтажными кроватями по бокам, и небольшим столиком между ними.

И первое, что бросается мне в глаза — это Лешка. Он сидит на кровати, сжавшись в комок и качается из стороны в сторону смотря куда-то перед собой совершенно остекленевшим взглядом.

Моё сердце сжимается от жалости и ненависти к этой твари, что довела моего брата до такого состояния. Таким я его видела разве что в детстве, когда мать выпивала и набрасывалась на него с кулаками, если он, не дай Бог, попадался ей на глаза.

Быстро подбегаю к нему и начинаю шарить по телу. Пытаясь понять, не ранен ли он. Но в этот момент слышу чей-то сиплый кашель, и резко развернувшись не сдерживаю удивленного «Оха».

На другой стороне кровати сидит нечто… я не сразу понимаю, что это женщина. Причем очень старая. На вид ей лет девяносто не меньше. Одета в какое-то замызганное тряпье, на голове колтун, из явно когда-то очень длинных, но теперь уже седых волос. Прищурившись, она пытается рассмотреть меня, и при этом жмется к стене, словно боится.

— Я плохо вижу, кто тут? — тихим старческим голосом спрашивает она, и я с удивлением отмечаю, что у неё очень ровные белые зубы, как у Голливудской звезды.

И этот факт немного не вяжется с её обликом.

Поняв, что брат в порядке, как и одежда на нем, я чуть надавливаю ему на плечо, заставляя прилечь головой к себе на колени.

Лешку всегда успокаивало, когда я массировала ему голову, зарываясь пальцами в волосы. Вот и сейчас почувствовав на себе мои руки, он сразу прекращает мелко трястись, и поудобней устроив голову на моих коленях, закидывает ноги на кровать.

— Кто тут? — переспрашивает чуть громче старуха.

А меня начинают терзать смутные сомнения. Её черты лица очень знакомы…

И не выдержав я решаюсь спросить у неё, тоже очень тихим голосом, чтобы не испугать брата, он только-только начал успокаиваться:

— А вы кто?

— Хозяйка этого замка! — вдруг резко отвечает она, а её губы растягиваются в полубезумной улыбке, заставляя моё сердце замереть на мгновение, а горло пересохнуть от волнения.

— Мама? — пытаюсь заорать я, но из горла доносится лишь тихий свистящий шепот.

Как? Как с ней такое произошло? Ей ведь всего пятьдесят два года! А выглядит так, словно ей — девяносто два!

Улыбка с лица старухи спадает, а на лице проступает явное недовольство.

— Аааа, Женька, ты, что ли? Снова тебя Мирта притащила для ритуала? — и пока я, словно рыба, выброшенная на берег, силюсь сказать хоть слово, она переводит свой взгляд мне на колени, и скривившись, так будто только что съела лимон добавляет: — а этого уродца зачем притащила? Живи тут теперь с ним… Этого мне не хватало еще…

И как только она произносит последние фразы, я уже стопроцентной уверенностью понимаю, что передо мной — моя мать.

Это не обман, не иллюзия, не галлюцинация. Это она.

Тем временем, она теряет к нам обоим всяческий интерес, и вновь укладывается на своё место.

Я какое-то время в шоке рассматриваю старуху, лежащую на соседней кровати, являющуюся моей матерью, и не выдержав, решаюсь спросить:

— Что случилось? Почему ты такая старая? Я видела твой паспорт, там ты выглядишь совсем иначе.

Она резко привстает на локте, и со злостью выпаливает:

— Как была тупой коровой, так ей и осталась! Жрет эта сука меня, понимаешь? Сосет с меня энергию! Вот я и превращаюсь в это!

Она ткнула пальцем себе в грудь, а затем, всхлипнув перевернулась на другой бок, сжалась вся в комок, и тихонечко начала швыркать носом.

Я какое-то время смотрю на женщину, что когда-то родила меня, и не могу поверить. У меня просто в голове это не укладывается. Вместо этого я пытаюсь вспомнить свое отражение в зеркале. Но я у себя ни одной морщинки не видела. Мне наоборот показалось, что я даже чувствовать себя стала лучше. И кожа немного разгладилась и волосы заблестели…

— Подожди… ааа… как давно, она тебя…?

— Несколько месяцев, — хмыкает моя мать, и передернув плечами, глухо добавляет: — раньше не трогала, я думала, что и не тронет, а несколько месяцев назад начала.

— Несколько месяцев? — переспрашиваю я её, а до меня вдруг медленно, но со скрипом начинает доходить, и внутри все холодеет от ужаса и понимания, а еще разочарования.

Очередного…

Так вот почему на пришельцев работают только старики. Когда-то, а точнее всего лишь несколько месяцев назад, они были обыкновенными людьми, а теперь…

Они заключили со мной контракт на пять лет, да я и года не протянула бы… Тогда зачем вся эта игра? Зачем они меня обманывали? И ведь почти поверила… почти решила, что ничего страшного не происходит. Они мне даже нравиться начали, оба… Да, что греха таить, я же почти уже влюбилась. Господи, ну и дура.

На душе становится так муторно и больно, что хоть волком вой.

Но почувствовав мое состояние, Лешка начинает елозить, и я заставляю себя успокоиться. Потому что понимаю, что возможно я уже сегодня умру.

Я долго сижу и глажу брата по волосам. Мать давно уже перестала всхлипывать. Время будто остановилось для нас троих.

А затем я не выдерживаю этой звенящей тишины, и чувствую, что еще немного и у меня начнётся истерика. И чтобы не превратиться в жалкое подобие самой себя, я решаю поговорить с матерью.

— Почему ты нас бросила, почему не взяла с собой? — этот вопрос с детства мучил меня.

Да я ненавидела её, за то, что она издевалась над Лешкой, но она была моей матерью, какой-никакой, но матерью. И часто по ночам, я выла в подушку, мечтая, чтобы она вновь вернулась, а потом сама же себя за это корила, потому что знала, что она опять будет издеваться над братом.

Какое-то время в камере стоит тишина, та сама оглушающая, тягучая, которую хоть бери и ножом разрезай. Но затем так и не повернувшись ко мне, она говорит:

— Ему не нужны были мои дети, да и я-то особо не нужна, — она опять хмыкает, но уже с горечью, —