– Сто тысяч – большие деньги, – пробормотал муж себе под нос.

Он снял майку и попросил меня выключить лампу.

Потом поднял на мне ночную рубашку и зарылся лицом между моих грудей.

– Чего ты хочешь? – спросил он.

Я удивилась и смутилась. Я не знала, чего хочу, но даже если бы знала, не решилась бы ему сказать. На протяжении многих лет нашей совместной жизни муж никогда не интересовался, чего хочу я, а я никогда не спрашивала, чего хочет он.

Чего он хочет?

Я не ответила ему и даже не пошевелилась. Он накрыл мои груди руками – будто мое молчание его подбодрило. Мне вдруг стало стыдно за их обвислый вид.

Однако мужа это не смущало. Он продолжил шарить по ним руками. Я закрыла глаза, но мысли витали где-то далеко. Я не понимала, что происходит и почему.

Когда муж попытался прижаться ко мне, мое тело внезапно напряглось. Одновременно я почувствовала сухость внутри. И быстро повернулась на бок.

Наверное, надо было извиниться, но я промолчала.

Муж захрапел, а я не знала, притворяется он или действительно спит. Возможно, мне следовало пошире раздвинуть ноги и впустить его в себя.

Я почему-то испугалась, когда он прикоснулся к моей груди. Что-то пошло не так. Но что?

Когда я проснулась утром, муж уже куда-то ушел. Я почувствовала запах еды, а потом увидела на прикроватной тумбочке стакан воды и тарелку с несколькими ломтиками яблока и палочкой из теста, обжаренной в масле.

У меня защемило сердце. Раньше муж никогда не делал для меня ничего подобного.

Но почему он сделал это теперь?

Я медленно погладила свой живот. Возможно, вчера мне следовало уступить ему, раз уж он так этого хотел. Я ведь почти с нетерпением ждала этого, а сама почему-то отвернулась от него. Даже если бы муж продержался недолго, даже если бы он вновь потерпел неудачу, это было бы неважно – ведь он пытался быть со мной милым.

Но почему именно теперь?

Муж хотел, чтобы я получила деньги от мамы. Наверное, в этом все дело. Ему нравились деньги, а не я.

Я никогда не ждала от родителей наследства. Я знала, что они скопили кое-какие деньги, но потратили бо́льшую их часть, когда брат женился. Мама с папой разрешили нам с мужем поселиться в их доме. Из-за этого их расходы возросли, так что все казалось справедливым, пока папу не забрали в дом престарелых, а мама не переехала к брату.

До замужества я отдавала бо́льшую часть заработанных в Нанкине денег маме с папой. Часть этих средств родители потратили на нашу свадьбу, и я не знала, сколько еще денег у них осталось. Кроме того, мама с папой сделали в доме ремонт, прикупили кое-какую мебель, включая диван, которым мы пользовались до сих пор. Я не знала, получил ли брат от родителей часть моих денег.

Обязанность заботиться о родителях в старости традиционно лежит на сыновьях, поэтому родители завещают все свое имущество сыновьям. Я никогда не думала о том, чтобы вернуть свои сбережения, оставленные маме с папой, но деньги из дома престарелых – это совсем другое дело. Тем не менее, если бы не муж, мне бы даже в голову не пришло, что я, вообще-то, тоже имею право на эти деньги.

Наш дом не имел бы никакой рыночной стоимости, если бы деревней не заинтересовались застройщики. Дом стоял на земле, выделенной маме с папой деревенским комитетом, так что теоретически принадлежал комитету. Хоть его и называли домом, но в нем был только один этаж, плюс незавершенная надстройка. Мама с папой начали строить второй этаж, когда мы с братом были подростками. Несколько лет ушло на то, чтобы возвести наверху три стены, после чего строительство остановилось. Я помню, что в то время мы часто ели простой рис с соевым и острым чесночным соусом вместо обычных блюд. Брат не захотел оставаться в доме родителей, когда женился, а значит, необходимость возводить для него и его семьи дополнительные комнаты отпала.

Теперь потолок над лестницей был заделан, однако сама лестница осталась на месте и занимала некоторое пространство. Я использовала ступеньки лестницы в качестве полок для сухих продуктов – таких как пакеты с сушеными грибами. Я надеялась, что когда-нибудь лестница все-таки станет лестницей и у меня появится несколько новых комнат наверху.

Мы были не единственными, кто жил в доме с недостроенным вторым этажом. В деревнях это обычное дело, и я никогда не думала, что мы живем как-то неправильно. Мы с братом делили одну спальню на двоих, пока мне не исполнилось тринадцать лет, после чего меня «переселили» на маленькую кровать, стоявшую в углу гостиной. В общем-то эту комнату нельзя было считать настоящей гостиной, так как в нее редко кто заходил. Мы хранили в ней сено и голые кукурузные початки, которые использовали в качестве дров для печки. В комнате царил беспорядок, но свой уголок я содержала в чистоте. Мама с папой разрешили мне поставить там небольшой комод, чтобы я могла складывать в него одежду и личные вещи. Я была вполне довольна своим маленьким мирком и никогда не считала несправедливым, что у брата была собственная комната, а у меня нет.

В той же гостиной, только на диване, спала потом моя дочь – до того, как уехала в Шанхай. Правда, мы уже не складывали там сено и початки кукурузы, потому что построили нормальный сарай. Гостиная стала настоящей гостиной. Я переживала, что не смогла выделить дочери отдельную комнату, но она не обижалась, так как и у большинства ее друзей тоже не было своих спален. Многие из них даже спали на полу.

Никакой официальной информации от комитета не поступало, но по деревне продолжали расползаться слухи. От своих товарищей по маджонгу муж узнал о том, что якобы предлагают застройщики. Исходя из размера участка, который занимал наш дом вместе с задним двором, мы могли рассчитывать на три двухкомнатные или две трехкомнатные квартиры. Те, кому не нужны были квартиры, могли взять денежную компенсацию, правда, размер ее был бы меньше стоимости предлагаемых квартир. В азартный подсчет того, что можно было бы получить, втянулись практически все жители деревни – хотя никакие застройщики даже не маячили на горизонте.

Я никогда не была жадной. Я бы попросила оставить нам с мужем одну квартиру. В этом доме я прожила всю жизнь, я сохранила его, а значит, имела право на часть компенсации. А брат пусть