своим кнутом. В тумане не видно ни кнута, ни ног его – кажется, будто человек плывет по туману. Он хлопнет кнутом на том конце деревни, и, пока идёт в другой, мне надо козу подоить.

Он хлопнет последний раз, свернёт кнут кольцами и повесит на плечо сбоку. Коза сбивает росу на траве и несётся с блеянием прямо к нему навстречу. Я выйду, доброго здоровья скажу. Пастух у нас как родной человек, всю жизнь был бессменный. Люди его уважали. Он умел накормить скотину.

Всё ещё было хорошо. Потом стало хуже и хуже.

Умер муж в одночасье. Схоронили. Холодно стало. Коза у меня ещё оставалась. Пастух ещё каждое утро подходил здороваться. Но вижу: он затосковал. Сгорбился. Старый кнут тащится сзади, как прожитая жизнь.

Вот скотину поставили на зиму. Рассчитались с пастухом. Он купил в одном дому мяса, сколотил дощатый ящик, перекинул через него длинное полотенце, чтобы не резало плечо, пока несёт до станции, и поехал на поезде к сыну. Сын его жил в городе Москве. Говорят, старик спал на полке до самой Москвы. А когда хотели его разбудить, оказалось, он умер. Может, он умер от духоты, к которой был непривычен…

Коза у меня ещё оставалась.

Но она вскорости пала.

Я всё держалась.

Пойду, бывало, на пруд, а небо словно опустилось над водой и гребёнки волн теребят серые хвосты облаков. Мир будто сжался снизу и сверху, и нутро у меня будто надломилось в предчувствии долгой зимы.

Но я держалась, пока меня привидения не одолели.

– Привидения?! – я подскочил от неожиданности.

– Да, брат, привидения. Отворяют дверь, на пороге садятся и ждут чего-то. Я, бывало, как шарахну чем попадя – они отойдут, и я опять в своём дому хозяйка.

– А чем ты шарахала, бабушка? – спрашиваю.

– Все глиняные плошки об них перебила, все ухваты обломала. Потом уж решила начать новую жизнь и вот сюда к вам и приехала. Вот так дело было.

– А привидения дома остались?

– Да пусть их! И дом уже старый.

– Бабушка, а как умирают?

– Так. В землю уходят, и всё.

– Зачем?

– Жить надоедает. Устают от жизни.

– И я тоже умру? Я не хочу!

– Да тебе нечего и думать про это. Ты не умрешь.

– Да? Я не хочу. А ты хочешь?

– У меня всё идёт к тому.

– Ну что ты, бабушка! Давай вместе жить. Не умирай.

– Да я уж устала. Да ты не бойся. Я, видишь, новую жизнь начала.

– Давай я тебе жить помогу.

– Зря мы с тобой разговор затеяли на сон грядущий.

Но вовсе не зря затеяли. Я ночью сон увидал.

Будто мы с бабушкой ходим по лесу, шуршим листьями. Осень. Мы ходим с ней долго. Потом вышли из леса и очутились у того деревенского пруда, про который бабушка говорила. Пруд очень большой и едва-едва проглядывает на горизонте противоположный берег.

– Батюшки, ведь осень, осень уже, с листьев слёзы текут… – говорит бабушка.

А я вижу на берегу старую чёрную лодку и бегу к ней.

А бабушка мне говорит:

– Это мой челнок.

– Я хочу доплыть на нём до того берега и посмотреть, что там. Ты со мной поедешь, бабушка?

– Нечего мне. Я там была. Мой челнок для тебя не годится, он рассохся и течёт по всем швам, – говорит бабушка.

Я стал возиться с лодкой, чинить её и приспособлять для плаванья. Во время возни я вдруг услышал бабушкин голос:

– Не смею тебя беспокоитттть. Приходи, однако, ко мне беседоватттть.

Я оглянулся спросить, что она нажимает на «т», но её уже нигде не было.

Я искал, искал – она будто сквозь землю провалилась.

Я стал волочить лодку к воде, было тяжело, я устал и проснулся.

Бабушка давно встала. Она была в кухне.

Мне мой сон не понравился. Зачем-то они все умирают, сквозь землю проваливаются. То ли дело я: мне летать хочется, до того берега добираться.

Я встаю и включаю радио. По радио играет весёлая музыка. Я начинаю под музыку плясать.

Сегодня я весь день пляшу. По телевизору музыка – я пляшу.

Как будто у меня есть особый моторчик. И он автоматически заводится, когда играет где-нибудь музыка.

Пришли родители. Услышали, что я топаю, и говорят:

– Тише, тише, придут снизу!

Я стал тише топать, но плясать не перестал.

Вдруг на отца наскочил нечаянно. Он говорит:

– Ты так дёргаешься, как будто тебя палками бьют.

Я перестал сильно руками размахивать. Но плясать не перестал. Держусь ровно, топаю тихо – танцую.

Увидела случайно мама и говорит:

– Ты, Славик, неплохо двигаешься, между прочим.

Мама ещё не понимает, что я не просто двигаюсь, я танцую.

Ничего, скоро поймёт, куда она денется. Все мой танец поймут, никуда не денутся.

Отец говорит:

– Что ты делаешь? Ты бабушке надоел, всё время у неё перед глазами мелькаешь. Прекрати немедленно!

– Я не мелькаю. Я, может быть, ей помогаю. От смерти её спасаю. Веселю.

Мрачный отец какой-то. Всё время говорит:

«Прекрати!»

Я, конечно, не обратил на это внимания. И плясать продолжаю.

А что делать? Музыка играет – моторчик работает.

Отец говорит:

– Остановись!

– Не могу, – говорю.

– Почему не можешь?

– Завёлся.

– Это ещё что такое?

– Моторчик завёлся.

– Какой моторчик? Ах, моторчик! Останови моторчик!

– Зачем?

– Видишь ли, мотор работает, но голова должна быть на плечах.

– При чём тут голова?

– Соображать: что? Зачем? Для чего?

– Я знаю, – говорю.

– Знаешь, так остановись наконец.

– Я знаю: моторчик у человека работает, голова на плечах есть. Стоп!

Я, между прочим, знаю, зачем я пляшу.

Помните октябрятского вожатого, который работает в нашем классе? Толя Богданов его зовут. На вид он парень обыкновенный. Он сам пел и плясал в нашем классе, никто его не просил. Но было ужасно интересно. Вот и я. Пока учусь – подрасту.

Правда, родителям надоедает, они не знают, куда от меня деться.

Сами же они виноваты.

Когда я их спрашивал, что мне делать, они мне говорили, книгу почитать. Я читал книгу про ребят, которые что есть мочи отплясывали в деревенской бане. Баня ходуном ходила.

Родители говорили мне: телевизор посмотри. Я смотрел. Там вообще все поют и пляшут, тем более что другое мне вовсе неинтересно и ничего не понятно.

А вот когда я сам начал плясать, всё время слышу: «Перестань!» да «Прекрати!».

А зачем прекращать?

Я живу в своей квартире? В своей.

На своей улице? На своей.

В своём городе? В своём.

Учусь в своей собственной школе. Вот,