class="p1">Венец. Точно! Не будет никакой асимметрии, если увенчать всё изваяние четырнадцатой.

Строго говоря, она была девятнадцатой, если считать вообще всех. Первые пять были, можно сказать, тренировочными, пробными, что ли, так что считать их особого смысла и нет. Разве что как ценный опыт. Сейчас в любом случае речь шла о проекте, его грандиозной задумке. Которую точнее было бы назвать конструкцией, но слово «изваяние» нравилось ему куда больше: от него духовное родство с великими художниками делалось крепче.

Он точно не знал, на кого ориентируется: Микеланджело, Рафаэль Монти, Кроненберг или Баркер. Да какая разница?

Его вдохновил запах. Этот странный, сладкий, ненормальный запах того, что нельзя съесть, и чего хочется больше всего. Запах ненормальности. Каждый художник должен сходить по чему-то с ума.

Что-то забарабанило в заколоченное окно. Он дёрнулся и подскочил, вперив взгляд в плотно посаженные еловые доски. Три коротких негромких удара показались ему оглушительными и отдавались эхом в голове. Он перестал дышать, в ужасе ожидая, когда стук повторится, и невольно сгорбился. Мозг в панике перебирал сценарии. Выйти и отвадить гостя, усыпив бдительность, как обычно? Не получится: слишком взвинчен, да ещё этот запах… Взять молоток и пристукнуть? Потом зарыть за зданием, прикрыть дёрном – и делу конец. Или забиться в дальний угол, где потемнее, зажать рот ладошками и просто ждать? Как в детстве. Он покосился, не поворачивая головы, на самый тёмный угол, где под брезентом томилось творение, огромное, во мраке кажущееся бесформенным, и сразу же отбросил эту мысль.

Тук-тук-тук. Он содрогнулся и, не отдавая себе в том отчёта, зажал рот рукой. Ещё секунду стояла полная тишина, а затем – громкое «кар».

Он шумно выдохнул и с кривой улыбкой швырнул в сторону окна старую малярную кисть. Ворон заорал громче и улетел.

Вообще, местечко это не сказать что прям укромное, но и совсем не на виду – старый, никому не нужный склад на окраине железнодорожного городка, в той части, где в восьмидесятых ещё строили светлое будущее, а к началу нулевых уже разбирали последние брусовые дома. До цивилизации полтора шага, к тому же ничего примечательного, ни заброшек тебе, ни пожарищ, так что даже малолетняя шпана забредает нечасто: есть места поинтересней. Да и в целом мимокрокодилов мало, разве что издалека кто поздоровается. Папаша в лихие купил себе этот складок за бесценок, всё грозился устроить там мастерскую, мол, чтоб на пенсии не просиживать дома штаны, да так и не срослось. То одно, то другое, а там и дуба дал скоропостижно. А склад оказался довольно неплох: стены крепкие, крыша целая, места полно. Стоило приложить руки – и место по-своему засияло. Возможно, именно владение таким местом послужило в своё время катализатором, убедило нашего героя пойти-таки на риск и воплотить потаённое, мрачное. И чем сильней он ощущал свою власть, тем мрачней оно делалось, пока не стало непроглядным, бесформенным – там, в углу, под брезентом.

От одного вида четырнадцатой ему делалось нехорошо: к горлу подкатывал ком, низ живота давило, а по спине пробегали мурашки. Он подумал было сбрить тоненькие светлые волосы у неё на лобке, но решил оставить красоту этого тела первозданной. Смочил ватный диск водой и протёр лицо, очистил губы от крови. Сухим диском провёл по передним зубам, хоть те и были достаточно белыми. Улыбнулся, проводя языком по своим, касаясь бугристых дёсен. Связаны ли вообще душа и тело? Как уродство одного так восполняется причудами другого? О, он покажет красоту – свою и их.

Первым делом он придавал телу нужную форму. В случае с четырнадцатой – позу. Хотел увековечить её в полный рост, но так не получилось бы укрепить её без заметных повреждений кожи и лишнего железа. Поэтому выбрал универсальную позу лотоса со сложенными в молитвенном жесте руками – даёт увидеть многое, но не всё. Голова чуть приподнята, пустой взгляд обращён к небесам.

Затем он заделывал все лишние отверстия, чтобы из готовой скульптуры ничего не сочилось. Осторожно залил эпоксидкой ноздри и уши. Глаза требуют более тонкой работы, с ними в последнюю очередь, а остальное ещё можно использовать.

Когда всё застывало, можно было крепить. В этот раз он хотел использовать меньше внешних креплений, чем обычно. Один арматурный штырь на 8 миллиметров длиной ровно метр – 72 сантиметра должны войти заостренным концом вперёд ровно вдоль позвоночника и достигнуть затылка, остальное – для крепления к основной конструкции. Кровопотери при таком, естественно, не избежать, но это ничего. Он смыл тёмные следы, вытер всё насухо и залил смолой. Затем соединил ноги саморезом по металлу на 102 миллиметра, вкрутил снизу, пробив кости, следы устранил уже известным способом. Ладони склеил. Смотрелось неплохо.

Поднимать четырнадцатую в готовом виде было рискованно: основная конструкция возвышалась почти на четыре метра. Поэтому пришлось купить верёвку и съездить домой за отцовским буксировочным тросом, а потом закрепить на потолке надёжные крюки под это дело и правильно всё натянуть. Потребовалось больше трёх часов. Наконец четырнадцатая воспарила и вскоре опустилась на монструозный трон из перекрученных рук, ног и торсов.

Руки закрепил, подшив внутреннюю сторону предплечий к коже под грудью. Стежок за стежком, пронзая тонкую кожу, он морщился от того, что уродовал это произведение искусства. Не лучше ли было оставить её отдельной скульптурой?

А не лучше ли было оставить всё это? Забросить, забыть, сжечь, сбежать и забыть.

Чтобы и дальше быть тем, кем родился? Оставаться уродом? Чтобы опять…

Язык скользнул по зубам и задержался на пустом пространстве. Боль прострелила челюсть, всю голову, как тогда, в детстве, когда папа не выдержал. И дальше – к уродливой щели посередине челюсти, тянущейся кверху, наружу, задирающей губу. Он закрыл глаза и наклонил голову, вдыхая запах четырнадцатой, ещё сладкий, но уже с привкусом железа. И продолжил шить.

Чтобы руки не падали, их нужно было зацепить за что-нибудь. Изо рта у четырнадцатой пахло сладким – или ему так казалось – вроде нуги или карамели. Он пощупал влажный язык, мягкий-премягкий и такой гладкий, осторожно раздвинул челюсти, насколько смог, и положил на язык ватных дисков. Затем просунул внутрь гибкий вал отвёртки и медленно, почти вслепую, отслеживая каждое движение кончиками указательного и большого пальцев левой руки, стал вкручивать в нёбо саморез. Каждый поворот давался с усилием, с чавканьем и хрустом. Кровь капала обильней, чем он ожидал, и от ватных дисков толку не было, так что их пришлось извлечь. Саморез приходилось держать крепко, чтобы не сползал в сторону. И в