Если бы только она могла сейчас остановить его, не дать заговорить. Но колесо судьбы уже поворачивалось.

– Я тоже люблю тебя, – сказал он и добавил тише: – Как друг.

Она отстранилась и повернулась к нему спиной.

– Это я и имела в виду, – произнесла она, хотя оба понимали, что это не так.

– Я, наверное, вернусь в Калиспелл, – сказал он, не отходя от камина.

– Может, найдешь там красивую худышку, – сказала она, надевая пальто.

Люк подошел к ней, обнял за плечи, развернул к себе:

– Вайнона, ты же знаешь, что дело совсем не в весе. Просто…

Как она ни старалась сдержать слезы, они все равно жгли глаза. Какая она жалкая. В этот момент она снова почувствовала себя той толстой девочкой, которая заступилась за мамину лошадь.

– Я все понимаю, Люк. Поверь мне. Я все понимаю.

В следующий понедельник Джули Джон передала Авроре, а Аврора – Вайноне: Люк вернулся в Монтану.

Глава двенадцатая

Время текло, как вода в Канале, все ближе и ближе подступающая к берегу. Зимой волны осмелели, обозлились, побелели на макушках, ветер взбивал их в буйную пену, а дождь шел почти каждый день. Все как будто поблекло. Даже хвойные деревья потеряли свои насыщенные краски и казались черными на фоне серого неба, серых облаков и серой воды.

Но солнечный свет все изменил, и в мае, когда дожди взяли передышку, тут же расцвели розовато-лиловые азалии и все окрасилось в лаймово-зеленый цвет – и газоны, и придорожные кусты, где появились первые робкие листочки. Лягушки квакали так громко, что по всему городу люди просыпались посреди ночи и запирали окна.

В июне вернулись отдыхающие. По берегам Канала вновь появились причалы с привязанными к ним лодками, в закусочной продлили часы работы, добавив в меню несколько модных вегетарианских сэндвичей, открылись сезонные магазинчики. Кашпо с сиреневыми лобелиями и красными геранями заново развесили на фонарях.

Виви-Энн замечала каждую перемену. Многие годы она воспринимала смену сезонов как должное, как признак того, что время идет вперед.

Беременность изменила ее взгляд на мир.

Теперь время для нее делилось на маленькие отрезки: день, неделя, иногда даже час. Ведь менялось не только ее тело, абсолютно все воспринималось иначе. Никогда она ничего так не ждала, как рождения ребенка. Но и боялась не меньше. Она каждый день с тоской вспоминала о матери, но это уже не были прежние мимолетные мысли маленькой девочки. Боль утраты стала острой, горячей. У нее столько вопросов, однако ответов на них она никогда не получит.

Она испытывала глубокий, темный страх – такого раньше не было. Ночью, прислушиваясь к дыханию спящего Далласа, Виви переживала, что слишком эгоистична и не сможет стать хорошей матерью, слишком она незрелая и не способна воспитывать ребенка. И как же насчет индейских корней ребенка, примут ли его в обоих мирах? За десять месяцев со дня свадьбы она очень мало узнала о своем муже. Он любил ее, в этом сомнений не было, вот только остальные свои чувства тщательно скрывал. Лишь гнев иногда прорывался на поверхность, и в этих редких случаях ей становилось страшно.

Однажды во время ссоры Даллас сказал ей: «Не забывай, что от боли животные становятся злыми. Я пытался тебя предупредить». Он тогда хотел ее оттолкнуть, и теперь она это понимала. Только их любовь и пугала его на всем белом свете.

Он на самом деле не понимал, что она не просто любит его. Она жила ради него. Она не могла избавиться от этой зависимости.

– Ты опять отключилась, – сказала Аврора, похищая ломтик картошки с тарелки Виви-Энн. – Вспомнила о горячем утреннем сексе?

Виви-Энн засмеялась и потерла округлившийся живот.

– А кто-то меня уверял, что страсть проходит.

– Ну да. Но потом ты встретила парня с татуировками.

– Сама поверить не могу, как сильно я его люблю. Ты же это видишь, да?

– Удивительно, как сильно он, похоже, любит тебя. Следит за тобой, как зоркий сокол. Иногда мне кажется, что он вообще без тебя жить не может.

Виви-Энн услышала нотки грусти в голосе сестры и поняла, как часто они теперь звучат.

– Хочешь поговорить об этом?

– О чем?

– О Ричарде. Что не так?

Лицо Авроры сморщилось, накрашенные губы дрогнули.

– Мне казалось, я хорошо это скрываю.

– Тебе, наверное, очень одиноко.

Глаза Авроры наполнились слезами – вот-вот потечет тушь.

– Он мне нравится. И я ему нравлюсь. Может быть, этого и достаточно. Но когда я вижу, какие отношения у тебя с Далласом, я даже не знаю… Мне что, просто… идти по жизни дальше? И о детях надо подумать. Я ведь не хочу, чтобы они росли, как мы, в неполной семье.

Виви-Энн накрыла рукой руку сестры.

– Все думают, что самая умная из нас Вайнона, но на самом деле самая умная ты, Аврора. Ты… все видишь, все замечаешь. Ты примешь правильное решение.

– Может, я не хочу ничего решать.

Виви-Энн слишком хорошо знала, насколько такой подход соблазнителен.

– Ничего не делать – это тоже выбор. Но не лучший. Поверь мне. Вайнона все еще злится на меня за то, что я сделала больно Люку. И она права. Единственный раз в жизни я осознанно проявила жестокость.

– Вайнона – самая обидчивая в мире, это точно.

– Иногда мне кажется, что она меня ненавидит.

– Нет, Виви, на самом деле Вайнона ненавидит только себя. Всю жизнь она пыталась выжать кровь из камня и теперь не может остановиться, потому что не умеет сдаваться. Она все ждет чего-то от папы, но это бесполезно.

– Ей нужны слова, а говорить он не мастер.

Аврора вздохнула:

– Виви, ты папу воспринимаешь совсем не так, как я. Для тебя он как одна из твоих замученных лошадок, которых ты вечно спасаешь.

– Но он такой и есть, Аврора. Он любит нас.

– Если и любит, Виви, то это какая-то жалкая, разбавленная любовь, и я бога молю, чтобы нам никогда не понадобилось его сочувствие.

– Один раз я видела, как он плачет… – Виви-Энн никогда не делилась этим воспоминанием.

– Кто? Папа?..

– В ту последнюю ночь, когда мамина койка стояла в гостиной, а мы лежали в спальных мешках на полу.

Аврора неуверенно улыбнулась:

– Она хотела, чтобы мы были рядом.

Виви-Энн кивнула.

– Я проснулась посреди ночи и увидела, что папа сидит возле ее кровати. Мама сказала: «Ухаживай за моим садом, Генри. И люби их за меня». И он вытер глаза.

Мой сад. Этот трогательный момент объединил их – снова они девочки, Стебелек и Фасолька, сидят