учебу в тепле на жопе — это не деньги, а халява! — из-под бровей покосился на подошедшего Алексея.

На его лице появилась растерянность, потом — вина, и он протянул мне руку.

— Нормально, пап, — пожал я. — Люблю и добра хочу, понимаешь?

— П-понимаю. Сад-дись, т-там п-письмо от м-матери, — указав на кабину, он быстро пошел вдоль капота.

Тяжелая у Юриного папы рука.

Глава 16

За делами и трудами дни проносились с пугающей скоростью. Я конспектировал монографии, старался отвечать или хотя бы дополнять на семинарах, репетировал роль Лешего, и, конечно, играл в шахматы. Угрозы Витины в реальность не воплотились — я как чувствовал себя в безопасности, так и продолжил. В коридорах института на меня порой косились математики, но попыток прессануть не предпринимали.

Общажная диета благодаря стипендии и наладившимся поставкам от родителей (не у всех папа-шофер по понедельникам приезжать может) разнообразилась, позволив почаще кушать вместо картошки другие гарниры, супы и прочее. Особенно хорошо было в неделю после приезда Витиной мамы — она нам колбас и сыров привезла. И до Андреича-мясника я все-таки добрался — один сходил, без ребят, зайдя в ряды с другого краю. Выиграл у него в шахматы перманентную скидку формата «как своему». Приятно, но не более — даже со скидкой никаких стипендий на мясо с рынка не напасешься. Можно и в магазине покупать, там не то, чтобы сильно хуже. Цена приятней, но и она для нас кусается. Зато масла теперь Юрин отец привозит столько, что я не только по новой подмазал нужных мне людей, но и прямо с утра по понедельникам успеваю отнести лишнее на рынок, через того же Андреича и его знакомого продавца наладив сбыт через рынок. За деньгами прихожу, когда позволяет нагрузка, но с Алексеем не делюсь — он все равно не возьмет, только поругаемся еще раз.

С каждым днем становилось холоднее, в середине октября выпал снег. Растаяв через пару дней, выпал снова. Затем цикл повторился еще пару раз, и к концу октября земля покрылась тонким белым слоем, которому суждено пролежать до весны. Травмпункты города весь «погодно-переходный период» были переполнены, и только из нашего института ноги вывихнуло или сломало не меньше десятка человек. Не повезло — сессия на носу.

Ох, сессия! Давит она на плечи студентов, нагоняет тишины в коридоры и общаги, и отгоняется только многочасовым скрипом ручек или монотонной зубрежкой. Я был очень благодарен хорошей Юриной памяти, потому что совсем не уверен, что старых моих возможностей хватило бы тянуть учебу. Одних только стихотворений к зачетам десятка три выучить нужно, и при этом оставить местечко на нормальную подготовку к нормальным предметам! Библиотеки трещат по швам, каждая книжка окружена не меньше, чем десятком студентов (для некоторых умение хорошо читать вверх ногами отдельный повод для гордости), и даже в столовой вместо разговоров чаще слышны шелест страниц и тот же скрип ручек.

Другие вроде бы спать пока успевают, а я уже на грани хронического недосыпа. Гордеев лютует, держит в секции до ночи, а я по возвращении домой из нее хоть что-то успеть по учебе пытаюсь. Выходные с библиотечными днями не спасают — на них мы с ребятами осваиваем новый материал и готовимся к ближайшим семинарам, а дома я нагоняю хвосты. Света белого с таким графиком не вижу, но успокаиваю себя тем, что все равно делать особо больше нечего — ни интернета, ни хотя бы телевизора. А Марина еще и дополнительную репетицию накинула — в понедельник.

«Донорские» конспекты за авторством целых трех человек: Костины (у него из нашей комнаты лучший баланс «скорость-почерк»), Димины (у перворазрядника почерк так себе, но его конспекты уже тремя поколениями филологов проверены) и Ирины. «Жонглирую» всеми тремя, выбирая и компилируя кусочки. На выходе — создающий иллюзию уникальности конспект, до которого не докопаешься.

Не только снега с «минуса» за окном с каждым днем прибавлялось — росла и моя адаптация к новой жизни. Меньше нервотрепки, меньше страха спалиться, больше умения быть прямо здесь и сейчас без лишних размышлений и, как следствие, больше удовольствия от процесса даже там, где это кажется невозможным. Конспекты, например — сидишь, ноги затекли, пальцы ручку сжимать устали, но спина-то не болит! Это же просто сказка! А еще у меня лучшая осанка на потоке.

Календарь худел листочками, стал совсем тоненьким, и словно в противовес этому и снегам за окном огромная страна украшала себя в красный, готовясь к годовщине Октябрьской революции. За делами и радостями как-то даже не заметил, что наша стенгазета почти готова, и я даже написал для нее небольшую колонку на тему «Мой любимый дебют». Осталась самая малость — сфотографироваться на турнире, желательно — пожимая руку настоящему мастеру спорта.

Утром второго ноября, в воскресенье, ребята предлагали меня проводить, но я отказался и пришел на пункт сбора перед институтом раньше всех. Двери института были закрыты, пришлось минут пятнадцать согреваться прогулкой и жалеть о том, что забыл в общаге рукавицы — самодельные, Юрина мама связала.

Первым, в шапке с помпоном и в черном пальто, прибыл Федя, на машине марки «Москвич», которая, высадив его, тут же уехала.

— Привет! — протянул я ему руку.

— Доброе утро, — поздоровался он.

— Батя привез? — кивнул я на удаляющуюся машину.

— Не, знакомый, — ушел от ответа Федор.

Водитель отцовский значит. Стесняется мальчик из хорошей семьи.

— Готов? — спросил он меня.

— Готов, — честно ответил я. — А ты? Бледный какой-то и вон, руки трясутся.

Федя спрятал руки в карманы:

— Отравился вчера. Почти прошло уже. Я всегда к шахматам готов.

Дальше прибыл Дима — на трамвае, покинув его на остановке перед институтом. Помахав нам издалека, он подошел и показал похвальное душевное состояние:

— Ну че, педагоги, покажем уровень?

Я дал Феде время ответить — ему психическая накачка сейчас больше, чем мне нужна.

— Покажем!

— Всех порвем, — вставил свои пять копеек.

Дима подошел, мы пожали руки, и я достал из портфеля старенькую коричневую тетрадку на 96 листов:

— Возвращаю. Спасибо. Еще два на очереди.

— Рад помочь брату-филологу, — с улыбкой убрал свой конспект Дима в портфель.

Федя проводил тетрадку взглядом как старого знакомого — тоже Диминым наследием успел попользоваться.

— Ты не унывай, — решил утешить меня перворазрядник. — Первый курс специально так сделан, чтобы слабых отсеять.