не поиграем — в один день турнир никак не влезет, и я заранее морщусь от осознания того, сколько часов сна мне придется пожертвовать ради наверстывания пропущенной недели учебы. Пропуск-то легальный, но во время сессии, боюсь, об этом не вспомнят.

Когда Лаврентий Семенович записывал результат, Белов слегка напряг меня попыткой пожаловаться, шепотом сообщив:

— Лаврентий Семенович, Сомин мне мешает.

Судья поднял глаза от доски, похлопал огромными ресницами на меня, потом посмотрел на судейский стол и направил взгляд на фаворита:

— По регламенту. Не мешайте, юноша, не то ошибусь — вам же хуже будет.

Белов неприязненно посмотрел на меня, а я изобразил растерянность и обиду — «ты чего?» — внутри испытывая удовлетворение: крепко и с опережением графика в голову к основному сопернику залез!

Он решил прервать контакт, и ушел к окошку курить. Наивный — я же подойти могу, на правах поклонника твоего шахматного таланта. Добравшись до окна, я сел рядом с Беловым на подоконник. Он, то ли смирившись, то ли в рамках контратаки протянул мне пачку «Примы». Я отказался, но заменил обиду и непонимание на своем лице радостью от того, что мы «помирились». Сидим, он — курит и пытается смотреть на игры за ближайшими столами, а я — только на него, и пристально. Не завидую фавориту и сам удивляюсь тому, насколько я могу быть противным.

Дима поставил мат своему сопернику как раз, когда Белов докурил и нервно вытаскивал вторую сигарету. Пока судья записывал результат, я написал в блокноте и показал фавориту одну фразу:

— «Пойдем вместе на обед?».

Ему бы согласиться и попытаться в спокойной обстановке перехватить контроль над собственной головой, но неизбалованный таким способом работы «в серой зоне» Белов покачал головой и кривенько написал мне объяснение:

— «Уже с ребятами договорился. У нас своя компания».

Просто бриллиант — сейчас тебе ребята весь перерыв будут доказывать, что ты классный, а ты от этого еще больше тонуть в сомнениях. А впереди еще целый день, за ним — ночь и завтрашняя половина дня, потому что мы с Беловым за доской сойдемся только завтра вечером. Ох, не завидую!

На доске напротив Димы появилась двойка, а сам он, пройдясь по залу и ничего на досках для себя интересного не увидев, махнул мне рукой в сторону двери. Почему бы и не сходить на обед пораньше, раз время есть — я тоже интересного на досках пока Белова кошмарил не нашел. То есть интересного-то хватает, но это — другой интерес.

В коридоре было тихо и пусто.

— Хорошо идем, — заметил я.

— Хорошо, но все сильные только завтра, — вздохнул Дима.

Тоже мается — ему с Беловым завтра утром играть.

— Ниче, Белова я уже до попытки жалобы довел, — похвастался я. — Шахматист он сильный, но нервы у него слабенькие.

— После обеда с тобой играем, — напомнил Дмитрий. — Может ты и мне сейчас в голову залезаешь?

— Все мы так или иначе при общении друг дружке в голову залезаем, — развел я руками. — Но куда и как другого человека пускать, каждый решает сам.

Дима подумал и решил, отправившись направо:

— Пошли родителям похвастаемся и сразу в столовку — есть жутко охота.

Здесь можно не отвечать, а просто пойти рядом.

Коридор, еще коридор, и ни одного человека по пути. Поразительно — в прошлой жизни на любом мероприятии в каждом закоулке стоял волонтер или сотрудник, который следил за тем, чтобы посетители не заблудились и не наделали дел. Удобно, конечно, но в какой-то момент начинаешь чувствовать себя ребенком, которого государство-родитель водит за ручку и не дает пораниться даже там, где это кажется невозможным. Не лучше и не хуже — просто мир изменился, и я только сейчас понимаю, насколько сильно.

В фойе стадиона, где нас регистрировали, народу было много — десятка три человек. В основном — взрослые, лишенные удовольствия сдать верхнюю одежду в гардероб. Забавно: Юрины родители сидят на скамейке, а рядом, кучкой, стоит моя бригада. Не подойду — обе группы и не узнают, что пришли сюда ради меня. Дима нацелился на третью скамейку справа от входа, на которой сидела ничем непримечательная пара «чуть за сорок», а я — к своим, сидящим слева от двери.

— Две из двух выиграл! — когда на меня посмотрело девять пар глаз, похвастался я. — Ща! — махнул ребятам и пошел к родителям, цементируя сжимающееся и ёкающее естество. — Привет, мам! — обнял чужую, поднявшуюся мне навстречу женщину.

В город принято приезжать в лучшем, что есть. На Анне Петровне относительно новый черный платок с маками, старенькое, немного потертое, но в силу бережной носки хорошее пальто, под которым самодельный светло-коричневый свитер. На ногах — длинная черная юбка и сапожки на невысоком каблуке.

— Сыночек! — с этим ударившим прямо в сердце счастливым возгласом Юрина мама прижалась ко мне, немного отстранилась и принялась покрывать мое лицо поцелуями. — Соскучилась! — чмок. — А вырос-то как! — чмок. — Учишься? — попыталась придать голосу строгости, но она разбилась о «чмок». — Отец-то не зря тебя в шахматы маленького играть учил — вон как вышло! — чмок.

Алексей в шахматы не играет, значит речь об отце Анны Петровны. Дед Петр, получается, был шахматист. «Маленького учил» — значит взрослого учить не захотел или не смог. Пока ставим на второе, предполагая смерть Юриного дедушки по материнской линии.

— Тоже соскучился, — соврал я ей прямо в плачущие от радости глаза.

Шутка ли — больше двух месяцев сына не видела? Великая вещь — свет, потому что сейчас я вижу не полутемный силуэт в ночи, а морщинки вокруг глаз и рта. Вижу раздутые артритом суставы пальцев — профессиональная болезнь доярок, швей, машинисток и других. А она ведь еще и дома кучу всего делает, от дойки собственной коровы до ручной стирки. Относительно молодая, едва сорок разменяла судя по виду и свидетельству о рождении, но я вижу больные руки, больную спину — знаю такие движения, чуть медленнее и экономнее, чем нужно без «ограничителей» — вижу пару поседевших раньше времени прядок из-под ее платка, и совсем не хочу, чтобы Анна Петровна всю жизнь вкалывала в колхозе, а потом доживала свой век на подножном корме — успел узнать, что в СССР пенсию колхозникам уже года четыре как платят, но там такие никчемные копейки, что