много» здесь только из-за того, что ничего нового ему размышления не принесли: он продолжил сидеть в защите, надеясь в какой-то момент поймать меня на ошибке.

На сороковом ходу я занял критическую часть пространства, и оборона Белова от этого начала скрипеть. Я предложил разменять коней. Кони мои соперника сильно нервировали, поэтому он согласился охотнее, чем нужно — теперь одна из его пешек осталась без поддержки. Через пару ходов я толкнул вперед пешку собственную — уже не намек, а полноценная атака.

Белов опасность своего положения видел, поэтому, закусив губу, попытался контратаковать на другом фланге. Когда он осознал, что там у него не хватает фигур, было уже поздно — я спокойно забрал его пешку и вернулся к работе на главном фронте.

Позиция медленно, но верно ползла в мою сторону. Мы разменяли ферзей. У меня остались две ладьи и конь против двух ладей и слона, но главное — у меня имелись лишняя пешка и великолепно подготовленное пространство. Вместе это можно назвать инициативой.

Белов пытался держаться — перевёл короля, поставил ладью за пешку, и без сомнений сжигал остатки времени ради возможности подумать. Жаль, что надумать он ничего не смог, и мои позиции от хода к ходу только укреплялись.

Я удвоил ладьи на линии, протолкнул свою ранее «лишнюю», а теперь — проходную пешку, и перевел выжившего коня на опорное поле, вынудив Белова начать защищаться каждым ходом. Десять минут аккуратной возни вылились в попытку соперника организовать мне вечный шах. Я спокойно увел короля из-под ударов, а фигуры Белова остались связаны обороной.

Когда моя проходная добралась до шестой горизонтали, Белов надолго залип, переводя взгляд с доски на часы и обратно. Все понял, но решил сделать проверочный ход — просто чтобы узнать, случится ли чудо. Не случилось.

Соперник медленно протянул мне блестящую от пота ладонь:

— Сдаюсь.

Я тоже немного вспотел — игра шла по плану, но легкой ее при всем желании не назовешь. Если бы не Гордеев и «залезание в голову», которое заставило Белова осторожничать — особенно после двух попыток атаки, за которые я его наказал, я вполне мог проиграть или хотя бы упереться в ничью. Здорово, что спорт не хуже истории не терпит сослагательного наклонения.

— Спасибо за такую плотную игру, — пожал я руку. — Надеюсь, на следующем турнире опять сойдемся, — посеял новое зерно в голову Белова.

— Реванш бы не помешал, — согласился он и поднял руку, вызывая судью.

Поразительно, но мы закончили играть первыми — остальные еще возятся. Нельзя торопиться и рисковать в последний день. Лаврентий Семенович записал наш результат, выдал бланки, и Белов сразу же пошел к окошку «закуривать» стресс. Ну а я пошел к Диме, который второй раз за турнир пытался одолеть Фридмана.

Грустные глаза кудрявого худого невысокого носатого паренька неотрывно смотрели на доску. Лицо совершенно спокойное. Дима нервничает, и уже успел снять пиджак, повесив его на спинку стула. Рубаха на спине мокрая, лицо — тоже. Вытерев его платком, Дмитрий бросил на меня взгляд, который мне не понравился — так победители не смотрят. У тебя же, блин, фамилия Громов, ты должен быть кремнем, а не бродячей собакой!

Впрочем, понимаю — ситуация на доске совсем не в пользу моего старшего товарища. Поздний миттельшпиль. Ферзи еще на доске, у каждого осталось по ладье, у Димы — слон и конь, а у Фридмана два слона. Пешечная структура перекошена: у Дмитрия на ферзевом фланге дыра, зато на королевском — пространство и чуть более активные фигуры.

Проблема ясна: инициатива на данный момент у Фридмана. Его слон режет доску по диагонали, ладья стоит за пешкой, а ферзь тихо давит на слабый пункт. Если грустноглазый сейчас пойдет в атаку, Дима может не справиться. До боли хочется подсказать, но нельзя. Остается скрестить пальцы за спиной — жестами тоже подсказать можно, за этим следят — и тихо болеть за старшего товарища, надеясь, что мое присутствие придаст ему моральных сил.

Фридман не спешил, сидел как каменный, и только грустные глаза перебегали с фигуры на фигуру. Не рискует, очень хочет получить очко. Дима думал долго, а потом сделал ход — передвинул коня в центр, перекрывая диагональ слону. Не то чтобы прямо хороший ход — скорее необходимый для сохранения позиции.

Соперник ответил почти сразу, переведя ферзя. Опасность прямой атаки снизилась, но давление остается. Вытерев лоб платком, Дима глубоко вдохнул, медленно выдохнул и прибег к защитному маневру, уведя ладью на открытую линию и прикрыв ею тылы.

Теперь надолго задумался Фридман. Пока он думал, на двух столах почти одновременно закончились игры, и к нашему столу подтянулась четверка зрителей — они в нижней половине турнирной таблицы, им полезно посмотреть на игру лидеров.

Грустноглазый искал, где можно дожать, но дожимать было нечего — Дима смог связать фигуры так, что любая попытка вскрыть позицию приведет к разменам. Фридману хватило мужества разменять слона на коня ради упрощения картины. Дима ответил разменом ладей. Ферзи — на месте, но прямые атаки окончательно канули в Лету. Позиция начала выравниваться, и через несколько ходов на доске почти симметрия — ферзи, по слону и по несколько пешек. Структура Фридмана лучше, но у Димы более активный король. Немного долгих раздумий, и Фридман поставил шах. Дмитрий спокойно увел короля. Второй шах — просто потому, что грустноглазый может себе его позволить без последствий. Дима вновь увел короля. В принципе, на этом партию можно закончить — мат здесь никому не светит. Подумав десяток минут, Фридман пришел к такому же выводу и предложил:

— Ничья?

На лице Димы мелькнуло облегчение — он к моменту, когда я подошел, себя успел похоронить — и он согласился.

— Ничья.

Когда Лаврентий Семенович сделал свою работу, Дима выдохнул так, словно его только что передумал съедать медвед. Улыбнувшись, я хлопнул его по плечу. Он ответил улыбкой и поднялся со стула. То же сделал и Фридман, но без улыбки, и мы все дружно направились смотреть игру Саркисяна против Слюнькова. К этому моменту уже почти все свои игры доиграли, и по мере «отработки» Лаврентием Семеновичем присоединялись к столпившимся вокруг стола нам.

На доске — глубокий эндшпиль, и Слюньков активно маневрирует фигурами с единственной целью: избежать мата, сведя игру в ничью. Саркисян, соответственно, маневрировал в другую сторону. Не торопясь, чувствуя свою силу и возможность победить, он подвел короля ближе, отрезал ладьей последнюю линию и заставил короля Слюнькова