форму заявки на помощь на нашем сайте. Тот же самый текст был отправлен и на программу. Там был адрес электронной почты и телефон. Утром я набрала его, но меня сбросили. Тогда я написала в СМС: «Мария, добрый день. Это ведущая „Спаса“, Наталья Москвитина. Я Вам звоню. Ваши сообщения успели соскринить и показали мне. Вы, видимо, их удалили. Я готова Вам помочь». В ответ я получила: «Здравствуйте, я Вам позвоню позже».

Так мы начали дружить с Машей, беременной 3-недель-ным младенцем. Когда она задумала аборт, словно все вокруг встало на сторону ребенка: в группе ее храма ВКонтакте впервые за долгое время выложили антиабортный ролик, по телевизору шла «Прямая линия жизни», дочка сказала: «Смотри, программа как будто для тебя».

«На программу я наткнулась случайно. Я от безысходности металась туда-сюда, мне нужна была поддержка, чтобы отговорили от этого шага, который я хотела сделать, и убедили в том, что все будет хорошо, как бы ни складывалось. Я написала и удалила: сама по себе я человек трусливый. У меня шаг вперед, два шага назад. Этот поступок от неуверенности в себе, я написала и поняла, что мне могут ответить. Наизнанку себя незнакомым людям, а мне и со знакомыми тяжело, не была готова выворачивать. Я находилась в замкнутом пространстве. Хотелось плакать, никого не видеть и, наоборот, рассказать всему свету, чтобы помогли и пожалели. Это все было от страха и неизведанности».

Три недели – это маленький срок, женщины узнают о беременности обычно позже. Для Маши это значило, что еще девять недель можно думать об аборте и совершить его. И я могу не узнать об этом. Так уже было несколько лет назад. Я общалась с беременной несколько недель, мы списывались ночью, утром, в обед и вечером; я садилась в самолет и говорила: «Жди меня», приземлялась и продолжала общение. И в один день я узнала, что аборт она давно сделала и не хотела меня расстраивать. Я очень боялась, что подобное произойдет с Машей. Слишком много вводных: ВИЧ, глаукома, 41 год, деспотичная мама… Писала я Маше регулярно, чтобы не потерять. Искала ей окулиста, спрашивала о настроении. И тут коронавирус.

Мы как раз должны были идти к врачу, я знала хорошего и записала к нему Машу. Уже начался карантин, мы с детьми уехали в Калужскую область, чтобы быть в безопасности.

Программы вела только через скайп, но на пятницу был окулист, как Машино спасение. Я знала, что этот врач никогда не скажет ей прерывать беременность, и знала, что он один из лучших. Пообещала Маше, что приеду в город и мы сходим вместе к врачу. В четверг вечером врач позвонил и сказал, что больницу, где он работает, перепрофилировали под ковид, приема нет. У меня внутри все оборвалось.

А тут новые подробности: Машу направили к кардиологу из-за приема препарата «Эдарби», категорически противопоказанного при беременности. Он оказывает токсическое действие на плод. Все это время Маша пила его, и, по словам врача, от него много патологий, а еще ее возраст и… в целом ничего хорошего. К тому же стало падать зрение, ее окулист это подтвердил.

Вместе с тем я вдруг услышала от Маши: «Глаукома, катаракта, оперирована 4 раза, но я очень хочу этого ребенка. Эти болезни меня пугают, даже не ВИЧ, он не представляет опасности. Я была у батюшки, рассказала свою ситуацию. Он спросил: „Как ты будешь относиться к ребенку, если он у тебя родится с патологией?“ Я вот этого и боюсь. Больше, чем своих болезней. Хотя я понимаю, что в моем возрасте, с моими болезнями, с ребенком будет что-то не так. Да, Наташ?»

Вот такой вопрос задала она мне. А я спросила ее про любовь. Ведь нет прямых связей между болезнями и пороками и качеством рожденных детей. Но вот любовь-то к ребенку есть? «Есть страх, – услышала я в ответ, – что я могу ему дать, а с другой стороны, сделать аборт – самое простое, что можно сделать».

В 10 недель Маша встала на учет, это значило, что она сохраняет беременность, но это понимание было зыбко. Пороки развития, выявленные у ребенка, могли быть показанием к аборту. В это время в Москве закончились таблетки от давления, прописанные врачом. В аптеках остались только те, что с жуткой побочкой при беременности. Машу тошнило, но по УЗИ все хорошо. Стали ждать скрининг. Дома мама не знала о беременности, «будет скандал».

«Привет, Натуля), – читаю я в день скрининга. – Хромосомных отклонений нет, но высокий риск эклампсии. „Допегит“ появился, пью, но давление до 140 поднимается (когда нервы потрепят). Война была с отцом ребенка». На фоне повышенного давления ребенку ставят риск критической формы гестоза, протекающего с судорожным синдромом, потерей сознания и развитием комы. Ждем 2-й скрининг. Как по канату над пропастью, боюсь открывать СМС от нее. Но вот вижу начало и радостно читаю:

«Все хорошо, слава Богу. Был 2-й скрининг. Никаких отклонений. Все держу под контролем. Мама еще не знает((».

Когда с ребенком оказалось все в порядке, нас ждал новый поворот. Мама.

Загадка каждого второго аборта в России. Семейная тайна за семью замками: отношения между матерью и дочерью. Уверена, аборты сократились бы вполовину, если бы дочери могли рассчитывать на своих матерей, если бы их поддержкой было не повести за руку на аборт и закрыть вопрос, а решить проблему: помочь ей сохранить, родить и воспитать собственного ребенка, а бабушке – внука.

Никогда еще аборт ничего не решал, а лишь являлся началом к предательству и лжи внутри семей. Кровь ребенка не может быть началом к чьему-то счастью.

«У меня страх ее реакции: „Сколько тебе лет?“, „Какое у тебя здоровье?“. Я считаю, будет осуждение, укоры и упреки. „Как и на что ты собралась жить?“ Я точно знаю на 100 %, на миллион процентов, что, если я приведу обеспеченного мужчину, пусть он и будет страшным, но он будет с деньгами, у него будут квартира, машина и деньги, ничего против не скажет, просто промолчит. Ей сейчас не понравился отец ребенка. Она свое „фи“ уже сказала. Ну и плюс, конечно, неудобство для нее и для моего брата».

По чужим правилам жить неудобно, в своей жизни нужно создавать свои. Маша решила разрубить пуповину. С собственной матерью. Чтобы отважиться стать мамой (а иногда папой), нужно самому начаться как родитель. И хотя Маша родила и воспитала дочь, в семье царит культ ее матери. Лучшее, что можно сделать, – разъехаться с