судный день, в котором ты должен жить на грани своих возможностей. Быть тем собой, каким стать кажется недостижимым. Совершать те поступки, до которых дорастешь потом. Упасть мы успеем всегда, а вот подняться над землей хотя бы на три сантиметра можно уже сейчас.

Мать

Когда я была еще маленькой рыжеволосой девочкой, у меня была деревянная коробка для игрушек, обклеенная календарем с кошками. По кошке на одну сторону. Если же коробку положить днищем вверх, и там можно увидеть симпатичную кошачью морду. Коробка была с меня ростом – меня метровую. Отсюда я веду свое летоисчисление.

Помню, качаюсь во дворе на качелях, а мама волнуется, говорит: «Наташа, держись крепче». И вот мои мысли: «Какая мама хорошая, добрая, она хочет мне только добра, но она думает, что я маленькая и глупая, нужно успокоить ее и дать понять, что все в порядке». И вот еще, но это до года и рассказала мама: стою я в своей кроватке и кричу, зову маму, пришедшую с работы и ужинающую наспех. Мама входит, и я вдруг внезапно начинаю смеяться взахлеб и надолго. Мама говорит, что сильно испугалась, не больна ли дочка, не помутилась ли головой.

Когда в моей памяти всплывают эти милые мамины воспоминания, я вижу в них свое материнство и тех матерей, что встречаются мне на моем пути. Нет готовых рецептов и секретов, «как воспитать человека, чтобы не было стыдно», есть только Споки и Сирсы, которые делят детей на младенцев, отроков и неуправляемых подростков. И нет путеводителей для родителей по жизни взрослых людей.

Как это – решиться на детей и остаться человеком? Довоспитать себя. В университете нам прочно вбили в голову, что учебная программа – это лишь часть большого мира образования, где преподаватели задают вектор и направление движения. Все остальное, мол, ищите сами. Почему акушерка в роддоме мне не сказала то же самое? 2690, 46 см, а теперь найди в себе материнство. Возможно, это самая сложная задача в моей жизни. Давшая начало мне самой.

Сама я как мать не ахти. Говорю это абсолютно объективно, наблюдая сотни и тысячи раз за самыми разными видами матерей. Есть матери – героини, есть. В нашей стране живут народные «гундаревы», за исполнение роли матери им определенно необходимы ордена и государевы награды. Их баланс проявления нежных чувств и родительской строгости очень кинематографичен, это красиво. За ними хочется наблюдать, да что мне врать, я бы хотела жить, как они. Пропевая материнство, как песню.

И вот вам пример. Пускай вас поразит, что он не идеален. Он из настоящей, правдивой жизни. Из халупы под Москвой, где мать без гражданства родила пятерых детей. Мужа мы ее похоронили. Врачи ей после пятого перевязали трубы. А потом еще опека ребяток ее забрала. Вот и сказке конец, но это только начало. Потому что из любой истории вокруг тебя надо делать выводы. И я их попробую сделать.

Таня (пусть зовут ее в книге так), как и миллионы людей вокруг, была травмирована в детстве. Сейчас же модно об этом говорить. И все мы травмированы без исключения. Виной тому не наши родители, вернее сказать, прародители, Адам и Ева, совершившие грех в начале истории. И теперь все пошло наперекосяк: и воспитание, и любовь, и все естество наше повредилось и функционирует неправильно. Таню нашу в детстве мама била, как-то ее обижала, возможно, и сама битая родителями и не умеющая жить по-другому.

И тогда Таня сбежала из дома. В 14 лет она вышла на большую дорогу и села к дальнобойщику в машину. Машина шла из Молдовы в Россию, и таким образом Таня нелегально, да еще и без паспорта, попала в нашу страну. Что делать, как жить в 14 лет, где добывать еду и ночевать? Где прятаться от холода и найти подобие материнской ласки? В четырнадцать страшно быть одной и навыков выжить нет совсем никаких.

Приютил ее 20-летний парень, тоже из низшего сословия, простой и работящий, добрый. Иногда он пил, а по щедрости душевной и жизненной неустроенности со временем пил все больше. Был он по виду обычный русский паренек: русые волосы, худой и веселый, рубаха-парень. Таня же была очень красива: черные густые волосы, миндалевидные глаза с поволокой, пухлые губы, румянец. Всегда располагала к себе всех, находящихся с ней в одном пространстве. Что-то было в ней цыганское, кроме родины, внутренняя свобода, желание жить, открытая миру улыбка.

Познакомилась я с ней случайно. Ко мне на программу приехал гость, подсадивший ее к себе в машину на трассе. Оказалось, она ехала на аборт, он рассказал это мне, и мы решили вместе пообщаться и с ней, и с ее «мужем». Через два дня они сидели около «Спаса» и ждали нас. Мы пошли общаться, разведя их в стороны. На одной скамейке я и Таня. На другой – мой приятель и Танин «муж». По факту он был ей мужем, а документов у нее в принципе не было.

– Ну что там у тебя? – спросила я.

– Мы сохраняем, – не без гордости сказал мой телеэксперт.

– И мы тоже, – ответила я, улыбаясь.

Таня волновалась и дрожала от холода. Я тоже промерзла, но не спешила уходить. Эта встреча казалась мне и странной, и обыденной. Правильно ли мы поступили? Уверена, этот вопрос не тактичен. Два человека решили сохранить ребенка, а мы были рядом. Сейчас в живых отца ребенка уже нет, но его дети – есть.

Их семье мы помогали долго. Больше пяти лет. Пока был жив отец и когда он умер от остановки сердца. Мы вместе с ней получали документы на детей. Привозили одежду и еду, делали ремонт в доме, переводили деньги. Она была очень великодушной на любовь мамой. Открытой и щедрой. И в гневе она тоже была достаточна. Но она никогда не била их, не мучила, не оскорбляла. Она изливала на них свое счастье, которое было у нее в генах. Такое солнечное молдавское ликование в ней – сорадовалась каждому Божьему дню. Она звонила рассказать, что сын, сохраненный нами от аборта, пошел, что он заговорил. Она плакала, когда говорила, что он болеет, и громко причитала на эту проклятую болезнь. Все было яркими красками и по-настоящему, не напоказ.

Таня подрабатывала уборщицей в гостинице, грузчицей, собирала урожай в поле. Записывала мне видео, поставив на землю телефон, и со словами: «Наташка, ты посмотри, какое сено сегодня я убрала» – плюхалась в него со