всех, кто был сфотографирован полицией при его вручении, (1) нарушать любые акты публичного права, статуты и декреты или общественный порядок, (2) вести себя в неприличной и оскорбительной форме, (3) иметь при себе или в своей собственности с целью использования в качестве оружия такие предметы, как кистени, рогатки, дубинки, кожаные чехлы, наполненные песком, обрезы дробовиков, металлические кастеты, контактные ножи, колесные цепи и огнестрельное оружие любого типа.

Причиной принятия распоряжения был назван инцидент, происшедший в церкви поселка Пайнс два года назад: «Ответчики были пьяны, проникли в церковь без разрешения, не имея на то никакого права, завладели несколькими комплектами церковной одежды, надели их на себя и дефилировали в пешем порядке и на мотоциклах в непристойной манере, используя грубые и нецензурные выражения. Находившемуся в то время и в том месте заместителю шерифа, чтобы вернуть церковное имущество, пришлось пригрозить применением оружия».

Вторая страница документа переходила на жалобный тон. «В штате Калифорния доподлинно известно, – сетовало распоряжение, – что участники вышеназванных ассоциаций всегда пытаются захватить район сбора путем запугивания, оскорбления действием и прочими насильственными мерами, что за такими действиями обычно следует серьезная вспышка насилия, угрожающая травмами и даже гибелью рядовым гражданам, и что единственный надежный способ избежать насилия – не выходить из своего дома или покинуть зону, где находятся ответчики».

К изумлению Канюка, я не смог объяснить смысл документа. (Юрист из Сан-Франциско, которому я показал его через несколько недель, тоже не смог.) Как выяснилось, не смогла его объяснить и полиция округа Мадера, однако в отношении блокпостов был сделан простой вывод: за малейшее нарушение порядка любого субъекта на мотоцикле следует сажать в камеру без права освобождения под залог.

Чрево был скорее раздосадован, чем разъярен таким поворотом событий. «Они готовы посадить меня в тюрьму просто за то, что у меня есть борода? – пробормотал он. – До чего докатилась эта страна?» Пока я соображал, что ответить, в трех метрах от нас остановилась полицейская патрульная машина. Я быстренько обернул постановление вокруг банки пива, которую держал в руках. Два копа сидели в машине и пялились на нас, положив перед собой на приборную панель дробовик. Сквозь треск радиопомех пронзительный голос диспетчера сообщил о последних перемещениях «ангелов ада»: «Из Фресно не сообщают об арестах… большие группы на шоссе номер девяносто девять… группа в составе двадцати человек остановилась у блокпоста западнее Басс-Лейка».

Я для вида начал что-то бормотать в диктофон, надеясь, что в нас не начнут стрелять, если по радио вдруг поступит приказ «принять меры». Чрево, откинувшись на спинку деревянного стула, потягивал напиток с апельсиновым соком и глядел в небо. Канюк, похоже, дрожал от ярости, но держал себя в руках. Оба были поразительно похожи друг на друга – высокие, поджарые, одетые для дальней дороги, но не оборванные, бороды аккуратно подстрижены, волосы средней длины и никаких признаков оружия или причудливых аксессуаров. Если бы не эмблема «Ангелов ада», они привлекали бы к себе не больше внимания, чем парочка хипстеров из Лос-Анджелеса.

На тот момент Чрево, строго говоря, уже не являлся членом клуба. За несколько лет до этого он входил в чапту Сакраменто, которая поначалу, как и чапта Фриско, отличалась богемными замашками. Терри-Бродяга тоже состоял в чапте Сакраменто. Они всегда хорошо ладили с местными битниками и, когда вся чапта перебралась в Окленд, привезли с собой их культурное влияние. В «Эль Адобе» оно пришлось не ко двору. Коренные «ангелы» Окленда были крутыми задирами, так сказать, белой костью движения и никогда не якшались с джазменами, поэтами и группами протеста из Беркли и Сан-Франциско. Из-за этой разницы в происхождении внезапное присоединение «ангелов» из Сакраменто и Берду к чапте в Окленде внесло раскол во весь клуб.

Как и многие другие, Чрево был бродягой и в том числе успел побывать членом чапты Берду, но теперь, достигнув возраста двадцати семи лет, не торопился присоединяться к новой компашке. Членство в чапте не продлевается автоматом. Бывший «ангел», однако, остается членом всеобщего братства изгоев, и предполагалось, что «беспризорник» рано или поздно будет принят в ту чапту, в которую он решит вступить, но при этом – на всякий случай – назначался выжидательный период. В случае с Чревом выжидательный период действовал по обоюдному согласию. Осенью он собирался поступать в колледж. Чрево уже отучился один год в младшем колледже на юге и решил стать коммерческим художником – его рисунки мотоциклов говорили о неплохих природных задатках. «Я не уверен, вернусь ли опять к “ангелам”, – признался он однажды вечером. – Но я не люблю разбрасываться друзьями. Однажды я, наверно, уйду из клуба и займусь чем-нибудь другим, но у меня не поворачивается язык рассказать об этом “ангелам”». Один из друзей Чрева, не состоящий в «ангелах», предрек: «Он вернется. Блин, да он просто не знает, что еще делать».

Мы все еще сидели и бессвязно болтали, как вдруг патрульная машина резко сдала назад, шустро развернулась на стоянке и умчалась в сторону шоссе. Я быстро допил пиво и протянул руку за диктофоном. В этот момент раздался жуткий рев. Секунду спустя через гребень холма на западе перевалила фаланга мотоциклов. Чрево и Канюк бросились к дороге, радостно махая руками. На шоссе яблоку негде было упасть. Киоск с хот-догами стоял на вершине холма над озером Басс-Лейк и являлся последней географической преградой на пути байкеров к цели. Полиция от большого ума умудрилась собрать перед блокпостом затор из не менее чем сотни мотоциклистов, церемонно вручила копии запретительного постановления и затем отпустила всех одним разом. Поэтому вместо того, чтобы прибывать мелкими, спокойными группами, «ангелы» перевалили через гребень холма сплошной армадой, завывая, сигналя, размахивая банданами и гарантируя местным гражданам воистину жуткие впечатления. Порядок, которого они держались на трассе, совершенно нарушился и сменился хаосом. Вид Чрева и Канюка, прыгающих на обочине, побудил Малявку Иисуса вскинуть руки в воздух и издать победный клич. Его байк повело вправо, и он чуть не столкнулся с Чарли-Заряжалой по кличке Педофил. «Ангел», которого я раньше не видел, приехавший на оранжевом трехколесном байке, задрал ноги, словно всадник на родео. Энди из Окленда, лишенный водительских прав, приехал вместе с женой. Та сидела перед ним на бензобаке в готовности перехватить руль при первых признаках шухера. Шум стоял, как от горного оползня или пролета авиакрыла бомбардировщиков. Даже близко зная «ангелов», я не мог равнодушно наблюдать эту картину – как если бы сложить вместе войско Чингисхана, кавалерийский рейд конфедератов, «Дикаря» и Нанкинскую резню. Чрево и Канюк запрыгнули на