тут даже подключенный к Небесной Сети напрямую вид-кристалл, для развлечения и на случай экстренного запроса о помощи, если что-то пойдет не так. Мардук уже начал подумывать, что профессия контрабандиста не столь уж опасна и несомненно прибыльна, если Карим Две Стены мог позволить себе такие вот замечательные фургоны.

В ответ на выступление Леонида прелестная Лу сощурила свои чудные глазки, отчего взгляд ее стал не по-девичьи хищным.

- А ты попробуй, - каким-то недобрым голосом предложила она. – Попробуй, наш славный кифаред. Эмигрируй на Марс, приобрети там скромный домик посреди персикового сада, окруженный зеленым виноградником. Желательно, на берегу моря, и, разумеется, с прилагающимися к нему алтарями Зевса, Посейдона, Геры и Гестии. А потом возьми кувалду и херакни что есть дури по этим алтарям. Увидишь, что будет.

После этого разговор как-то сам собой увял, а жаль – Мардуку Пьецуху было бы, например, очень любопытно узнать, что случится, если как следует херакнуть кувалдой по алтарям олимпийцев на Марсе. Захир при этом обмене любезностями не присутствовал, потому что сидел с водителем в кабине тягача и сверял по картам маршрут, но что-то, очевидно, узнал и позже, на устроенном после полудня привале, шепнул Мардуку:

- Ты бы с ними не слишком вступал в разговоры. Знаешь же поговорку – один язык и два уха хорошо, и третье принадлежит шпиону Синедриона. А у меня, не считая тебя, тут девять душ, значит, шпионов должно быть не меньше половины. На политических крикунов Синедриону плевать, но насчет дела жрецов молчи.

Заметив, должно быть, скепсис на подвижном лице Мардука, молодой контрабандист нахмурился и добавил:

- Если тебя, хурматли, выпустили из города, то лишь потому, что особо и не ловили. А если бы ловили, ты бы до нашей норы живым не дошел, и отец никогда бы не взялся тебя выручать.

Журналист, блаженно вытянувшийся на койке и поедавший горячую стряпню Луции, не принял это предостережение слишком близко к сердцу – и, вероятно, зря, как и почти все, что он делал в последние дни.

До самого Дита добрались только на закате, хотя никакого заката никто не увидел – в пустыне поднялась буря, и все сидели в фургоне, плотно закупорившись и пялясь на волны песка, бьющие в армированные стекла окон-щелей, слушая рев ветра и ощущая содрогания тяжелого корпуса под его ударами.

Буря стихла так же неожиданно, как и началась, в неверный час Быка. Почти никто не спал. В небе густо высыпали звезды, необычно яркие здесь, над Мертвыми Землями. Их свет не приглушало ли мерцание защитного купола Башен, ни блеск городских огней. Несколько студентов с Леонидом во главе высыпали наружу через шлюз, не забыв, разумеется, облачиться в защитные комбинезоны и респираторы. Кислорода тут было меньше, чем внутри защитного периметра, но достаточно, чтобы развести костер. Оказывается, студиозусы прихватили дрова и растопку специально с этими целями, была у них такая традиция. Когда костерок разгорелся, парни и девчонки принялись прыгать через огонь, не боясь подпалить комбезы. Мардук, так и не решившийся выбраться из фургона, смотрел на них через окно с лютой завистью. Ему бы такую беззаботность! После неприятного сна он решил, что и носа наружу не высунет, в Бездну все эти красочные развалины Дита, кинжалы и Пеликанов, в Бездну загадки и тайны. Карим велел ему выждать пять дней с экспедицией, после чего за ним придет машина и доставит его в Новый Рим, а там уж – как Митра пошлет. Впрочем, контрабандист снабдил его некоторым запасом динариев и адресами двух-трех своих приятелей, к которым можно обратиться в случае нужды. Мардук был ему за это бесконечно благодарен. Конечно, он не хотел расставаться с Нью-Вавилоном, красочным, пахучим, роскошным и убийственным, городом его детства, юности и всей его жизни, но лучше уж так, чем быть разорванным собачьими клыками, валяться с перерезанным горлом в канаве или закончить свои дни в казематах Энлиля.

Лу, словно вообще не уставшая после дневного перехода, опять что-то там кашеварила – наверное, готовила завтрак для веселящихся снаружи буянов.

- Мардук, - обратилась она к нему через плечо, вытаскивая из корзины с припасами кроличью тушку. – Как, говоришь, твое семейное имя?

- Заубервальд, - буркнул журналист.

Он помнил о предупреждении Захира и не слишком-то желал вдаваться в детали своей биографии. Сам проводник вроде бы спал сейчас без задних ног за перегородкой, однако Мардук не был уверен, что сон контрабандиста не прервётся, стоит ему увлечься беседой с прелестной аспиранткой.

- Заубервальд, Заубервальд, - повторила она, задумчиво, но крайне ловко обдирая кролика.

Мардука от этого зрелища слегка затошнило.

- Не родственник знаменитого путешественника? Говорят, он даже стал настоятелем Равнинного Храма.

Пьецух понятия не имел ни о каком Равнинном Храме, и в таком родстве точно не нуждался. Проклятый язык, вечно он что-нибудь ляпнет невпопад.

- Нет. Просто распространенная фамилия.

Луция повернулась к нему, не стерев кровь с рук. Свет потолочных ламп сиял в ее пушистых волосах, как будто и правду голову красавицы венчала корона – или, возможно, воинский шлем.

- А хочешь, Мардук Заубервальд, я тебе погадаю?

Мардук удивленно заморгал. Нет, он, разумеется, знал о гаданиях – вполне официальных, для которых и существовали пифии, и клубных забавах типа гадания на картах Таро. Впрочем, забавы эти были так себе, учитывая, что названия некоторых карт, вроде Короля Кубков или Королевы Мечей, совпадали с именами Великих Герцогов. Погадаешь разок, другой, глядишь, и явятся по твою душу. Самому же Мардуку никто и никогда не гадал, и он не понимал, с чего бы у завхоза экспедиции возникло такое странное желание.

- Я бы лучше репу почистил, - неуверенно ответил он.

Лу улыбнулась, и от этой улыбки в душе Мардука – а также и ниже – что-то очень основательно дрогнуло.

- Я вижу на тебе две печати, - тихо проговорила девушка. – Одна, старая, лежит на тебе с рождения. Но вот новая… очень интересная.

Прежде, чем журналист успел возразить, Луция сцапала лежавший на кухонном прилавке разделочный нож и крайне ловко вспорола кролику брюхо, не забыв подставить таз. Из разреза блестящим комком вывалились внутренности, и Мардука затошнило уже вполне серьезно, и живо вспомнился клубок вонючей требухи, которые ему вручил бог-убийца, и его последние слова: «Беги, Мардук. Беги».

Он лихорадочно оглянулся на дверь, соображая, куда положил выделенный ему комбез и респиратор. Луция между тем, присев на ящик с овощами, принялась разбирать кроличьи потроха,