думал, что это случайность, и что на этом все и закончится – либо его прошьет нить трассирующих залпов, либо он просто грохнется на землю или в море и разобьется.

Корабль после этого стремительно взмыл вверх, но я почему-то продолжал все видеть.

Андрас не разбился.

Мгновение спустя под ним нарисовался конь – черный, как обрывок мрака, с длинной, стелющейся по ветру гривой. А за плечами демона взвился такой же черный, в полнеба, плащ.

- Смотри, - проорал Бальдр, - он лучший не потому, что силен в фехтовании или стрельбе из лука, да и вообще хоть в каком-то из боевых искусств. А потому, что ничто не может противостоять его натиску.

Нет. Не плащ. Темная ткань рассыпалась на крупинки, на отдельные точки, и это были вороны. Огромная стая воронов. Похоже, Андрас наконец-то собрал свои тридцать легионов.

Что-то швырнуло меня прямо к борту, я вытянул руки, чтобы не удариться о рейлинг.

Бальдр позади меня непристойно выругался.

Я ощутил, как меня подхватывает невидимая, но непреодолимая сила, я знал, что мне надо туда, за борт, быть рядом, быть с ним…

Сын Одина ухватил меня за шиворот, оттаскивая назад.

- У него достаточно солдат, - прокричал он мне в ухо. – Тебя там не нужно.

Я задергался, сопротивляясь. Грудь обожгла резкая боль, и прежде, чем я успел сообразить, что происходит, из моей грудной клетки вырвался крупный ворон. Закричав, он ринулся вниз, к остальным. А я остался стоять, тупо пялясь на то место, откуда он вылетел, и пытаясь понять, почему там нет огромной дыры.

Теперь мое зрение раздвоилось.

Я видел глазами человека, как Вороний Принц выхватывает огромный золотой меч, и как острие ловит резкий блик закатного солнца. Привстав в стременах, он что-то кричит и указывает вперед, на обреченный город, и солнечные лучи, отразившиеся от стали, летят впереди него. Как во главе своего воинства он обрушивается вниз, прямо под выстрелы. Как снаряды пролетают мимо, а на город несется волна неистового, всепожирающего демонического огня. Как воронья стая закрывает все небо, от горизонта до горизонта, гася солнечный свет, так что над всем побережьем простирается ночь, разрываемая лишь беспорядочными вспышками выстрелов. Как одна за другой умолкают береговые батареи, как поднятая по тревоге авиация – быстрые серые тени истребителей – пытается разрезать стаю, но режет лишь пустой воздух, вороны мгновенно разлетаются, смыкаются, перестраиваются. Как тяжелые бомбоносцы-дредноуты один за другим рушатся в океан и на береговые укрепления, как там загораются пожары, как пламя охватывает городские кварталы: склады, портовые сооружения, огонь течет вверх по улицам, и с небес тоже падает огонь, как пылают казармы, правительственные офисы и храмы.

В то же время острым взглядом ворона, улавливающим куда больше деталей, я видел то бронзово блестящий бок дредноута в клепке и сварке, то огненный выхлоп истребителя, то цепочку трассирующих пуль, то крупно – прямоугольники городской брусчатки, разбитые окна, блеск стекла на тротуаре, расширенные от ужаса глаза женщины, прикрывающей рукой голову ребенка… Неистовая жажда заставляла меня бросаться на этот дредноут, на этот истребитель, падать почти в самые морские волны, чтобы вместе с братьями-воронами облепить палубу стреляющего по нам линкора, выклевать глаза, вырвать из груди сердце, всюду зажечь губительные огни… Смерти. Очень много смертей. Я видел в тот день слишком много смертей.

Какое-то время я не мог сопротивляться и атаковал все живое и замышляющее против нас вместе с вороньей стаей, но затем сумел оторваться и помчался в город, петляя над самым лабиринтом крыш. Мне хотелось увидеть… хотелось понять.

На центральной площади горел храм. Огромный, величественный каменный зиккурат с двумя семисвечниками на вершине, но пылали сейчас не только эти семисвечники – огонь тек вниз по пяти храмовым уровням, плавя гранит и базальт, уничтожая все, к чему прикасался. Неестественное фиолетовое пламя. Внизу суетились пожарные, и это мимолетно удивило меня – они подгоняли бригады и машины не к жилым домам, даже не к бастионам крепости, с которых по нам все еще вели стрельбу, они пытались защитить храм своей веры. Бесполезно. Вода не гасила этот огонь. Струи пламени пожирали и пожарных, и их технику. По площади бегали черные фигурки – это жрецы и простые горожане цепочками передавали воду из пожарных гидрантов на других улицах, из колодцев, и я-ворон только потешался, кувыркаясь в жарких восходящих потоках и каркая, а я-человек не мог понять, почему они защищают оплот веры, основанной на убийствах и человеческих жертвах.

Все напрасно.

Черный конь со своим седоком обрушился с неба, подковы высекли искры о брусчатку. Всадник спрыгнул одним движением. Он все еще был в плаще, но ветер откинул капюшон, и тут я узнал их, и коня, и всадника. Я уже видел их, видел в мыслезаписи сержанта Викии, это был тот самый, выехавший из железного замка на берегах мертвого моря Бай Тенгиз. Это был Вороний Принц, маркграф Бездны Андрас, а замок тот звался Ашшур и принадлежал некогда его названному отцу и матери.

Не обращая внимания на гибнущих в огне пожарных, на суету жрецов и горожан, Андрас шагнул вперед, к ступеням, ведущим на самую вершину зиккурата. Ему наперерез кинулись несколько человек в военной форме и два жреца, но не добежали – волна демонического жара, распространявшаяся от фигуры Князя Бездны, спалила их за долю секунды. Он начал подниматься по лестнице. Он поднимался, как к алтарному камню в храме Халфаса на Опале, но сейчас не ради того, чтобы подставить грудь жертвенному ножу – такого он больше не практиковал. Отнюдь нет. Он сам был ножом, а город на побережье был одновременно и его жертвой, и алтарем.

Андрас быстрым шагом преодолел все пять уровней лестницы. Когда он шагнул на объятую огнем верхнюю площадку, два гигантских золотых семисвечника уже давно оплавились и рухнули, и теперь текли желтой жижей у него под ногами. Он вскинул вверх сжатую в кулак правую руку – и постройка начала меняться. Огромные обтесанные глыбы срывались с места, рушилась, перестраивалась кладка, кубы размером с дом возносились в небо над его головой. Сооружение, раньше приземистое, несмотря на свои гигантические размеры, становилась все выше, формой уже напоминая не зиккурат, а готический собор с его вытянутой в небеса архитектурой – и верхняя площадка, на которой стоял Андрас, поднималась, и разворачивалось у него над головой, размером на всю площадь, черно-белое воронье знамя. И когда, наконец, постройка застыла в невозможном равновесии – половина глыб висела в воздухе, ничем не