к ней голову. – Но ты приходи, конечно… Хочу уговорить ба тоже с нами пойти.

Машина остановилась напротив шестиэтажного кирпичного дома. Я думала, щегловская застройка запрещает размещать архитектурные строения выше уровня третьего этажа. Впрочем, это шестиэтажное здание было таким же странным, как и Мариша.

– Если ты не против, то обязательно приду, – сказала она.

Я слышала в ее приторном тихом голосе улыбку, хоть и пялилась в это время в окно.

«Я против. Я!» – хотелось выкрикнуть мне. Но какое право я имела на то, чтобы что-то и кому-то здесь запрещать. Мы даже не встречались с Даней. Пока не встречались. Мысль током пробежала по моему телу.

– Ну, пока, – бросила на прощание Мариша, дергая скрипучую ручку, которая никак не открывала дверь. Черт бы ее побрал: и ручку, и Маришу.

– Подожди, помогу. – В три секунды Даня выскочил из машины и, как истинный джентльмен, открыл ей дверь.

Мы не сказали с ней друг другу ни слова. Я не видела Данино лицо, потому что он стоял спиной к машине. Но видела Маришино лицо – счастливое и сияющее так, будто она выиграла только что в лотерею (или оказалась наконец-то наедине с парнем, который ей до сих пор, это очевидно, нравится).

Психанув, я затолкала в жерло магнитолы кассету и выкрутила громкость на максимум. Из колонки заорал Владимир Кузьмин. Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела в окно, нервно отстукивая ботинком ритм песни. Даня сразу же обернулся.

Заунывный романс Кузьмина сделал свое дело, и Мариша тут же засеменила в своей старомодной мутоновой шубе к подъезду. Дверь с водительской стороны хлопнула, песня затихла, и только тогда я перевела взгляд в левую сторону, стараясь сделать все, чтобы ни один мускул на моем лице не дрогнул в этот момент.

– Что за внезапный порыв окунуться в лирику Владимира Кузьмина?

Почему-то именно после его вопроса мне стало немного стыдно за свое поведение – я повела себя в точности, как истеричка Юля. Но драматично оправдываться я не собиралась.

– Хотела тихонько послушать, чтобы не отвлекать вас, но колесико заклинило, – невинным голосом произнесла я.

В тусклом освещении салона старенького авто Даня выглядел взрослее обычного. Резкая линия его скул была точно высечена из мрамора. Губы, чуть приоткрытые в задумчивости, казались мягкими, но в их уголках пряталась та самая знакомая мне усмешка, которая сейчас вызывала во мне не протест, а клокочущее волнение в сердце, скатывающееся в центр живота. Я почему-то больше не могла со спокойным равнодушием смотреть в его глаза – темные, почти бездонные, но с этими проклятыми серыми искрами, которые делали его взгляд не то колючим, не то обжигающе нежным. Его лицо не принадлежало больше мальчишке, оно являлось олицетворением мужского начала, манящего женщин.

– Слушай, у нас звукарь с радиостанции в этом году в театральный поступает. – Он сделал паузу, а я с полнейшим непониманием уставилась на него. – Не хочешь тоже?

Вот зараза! Я хотела по привычке взъерошить его кудряшки, но руку словно парализовало.

– Знаешь что?

– Что? – Даня прикусил губу. Веселье играло победоносную симфонию в его глазах.

– Хочу есть. Поехали домой.

Я слегка прибавила громкость. Не такая уж и ужасная песня, подумала я и закрыла глаза. Отчего-то мне захотелось, чтобы сейчас с нами в машине оказалась Люся с пленочным фотоаппаратом в руках. Дабы этот момент ни за что на свете не стерся из моей памяти.

Глава 22. Даня

Диафрагму сдавил сжатый поток воздуха. Щекотка елозила по гортани, но я ничего не мог с этим сделать. Меня смешило каждое действие, которое мы пытались совершить в пугающей подъездной тьме. Как мы шли на ощупь и спотыкались, опираясь рукой об облупившиеся стены. Как пытались попасть ключом в замочную скважину, которую будто бы специально запаяли свинцом. Просто, как только я сказал Еве, что бабушка просыпается от любого шороха и нам надо без лишнего шума попасть в квартиру, она начала смешить меня всякой ерундой. Тебя никогда никакая шутка не рассмешит так сильно, как в тот момент, когда категорически смеяться нельзя. Я знал это не только в теории, но и на практике.

– А помнишь, – сдавленным шепотом начала она, – как у Светки на паре у Павлова на всю катушку врубилась голосовуха, где Маха чуть ли не матом его крыла из-за того, что он заставлял нас учить конспекты слово в слово?

– Ева, прошу, остановись. – Ключ наконец нашел замочную скважину, но мне не стало легче, потому что она продолжила:

– А помнишь, как ты порвал джинсы на заднице, когда решил по приколу вспомнить на физре прыжки через козла?

Этот факап наша группа вспоминала целый год. Неудачный прыжок и дыра на пятой точке пролетают слайдами у меня перед глазами, и мне снова становится смешно до такой степени, будто это произошло только что.

Я начинаю сдавленно смеяться, практически бесшумно, но когда Ева снова говорит:

– А помнишь…

Смеюсь уже в голос, чувствуя, как от смеха щиплет глаза.

Ева сама еле сдерживает смех и закрывает мне рот своей маленькой ладонью:

– Тише ты, бабуля сейчас выйдет.

Словно я и сам это не понимал. Я замахал руками, призывая ее прекратить это юмористическое насилие. Она отпустила ладонь, и я медленно, так, точно дверь взлетит в воздух от одного лишь резкого движения, нажал на покрытую коррозией ручку.

Мы, как тени, пересекли порог дома. В коридоре пахло маслом чайного дерева и мятой – бабуля всегда перед сном зажигала аромалампу, чтобы крепче спать. Но разбудить ее мог малейший шум, это правда. Не то что бабуля будет злиться или ругать нас за то, что мы пришли домой за полночь, но она точно, если проснется, проболтает с нами до рассвета, а я планировал устроить все-таки Еве скромное второе свидание.

Я тихонько снял ботинки и по памяти, на ощупь, поставил их на пластиковую обувницу. Но как только я выпрямился, Ева потеряла равновесие, пытаясь снять свои тимберленды, и повалилась на меня. От неожиданности я сделал неловкий шаг назад, задел головой вешалку с бабулиной шубой, и мы вместе – я, Ева и шуба – рухнули на пол.

Ева заскулила, как овчарка, блокируя смех, но это, конечно же, еще больше рассмешило ее и меня – и мы, не в силах больше сдерживаться, засмеялись в голос, говоря друг другу по очереди: «Тсс…»

Мы выглядели как подростки в острой стадии пубертата. Остановил нас только протяжный скрип бабушкиной кровати,