пока мы чалились во 2-м от– делении милиции, а мне прибывший член партии сказал: «Этот в клешах – сажать его надо». Я подался в бега. В 198 0-м я выставил квартиру. Брали меня красиво, в ресторане «Восток» в ЦПКиО – четыре опера, наши не пляшут, я дернулся к своему таксисту, которому заранее сотку на торпеду положил, но не вышло. Кино.

За все про все отмерили мне двенадцать. Отправили в Чувашию в экспериментальный лагерь. Режим как в концлагере. Я окончательно перешел к блатным. Отсидел достаточно по пятнадцать суток в карцере, и меня отправили в Саратовскую область в крытку, в Балашов. Она называлась кузницей воров. Блатных там ломали.

В Балашове пытали голодом – некоторые зэки не выдерживали и нападали на вертухаев, когда те ели пирожки свои вонючие; забивали до полусмерти. Надзиратели были настолько неграмотные, что подходили к зэкам и по букве копировали фамилии с наших бирок на робе. Некоторых заставляли выступать по местному радио и говорить: «Я, такой-то вор, отрекаюсь…» И это было уже после Олимпиады в Москве, где ласковый мишка летал, а в сотнях километрах пусть плохих, но людей, убивали за убеждения. Начальник оперчасти у нас был там некий Константиныч. Он меня часто вызывал и говорил, что, мол, я из приличной семьи, грамотный, а все по баракам усиленного режима шатаюсь, что меня жена-красавица не дождется. Я ему отвечаю: «Константиныч, к чему эти беседы?» А когда он пообещал, что меня опустят, я разбежался и головой своей в его башню воткнулся. Называлось это – взять на Одессу. В карцере по моей просьбе блатные вытащили штырь из нар и алюминиевой кружкой вбили его мне в правое легкое. Тогда меня и отправили на больничку, а то бы пришлось вешаться.

В центре с дамой – Кирпич. Как сам он говорил, «первый раз шел на Воркуту еще малолеткой»

Как пришел Горбачев, начались нам послабления. То есть даже к нам начали относиться по закону – перестали пытать. И как-то отпираю я кормушку и вдруг вижу, как Константиныча ведут – руки за спину. Может, так нехорошо поступать, но я не выдержал и кричу: – «А тебя жена-то дождется?!» Он мне в ответ: «Ты неправ, мы теперь по одну сторону». Я ему: «Нет, старичок, мы теперь как на дуэли, еще ближе сошлись, только у тебя по ходу волыну заело».

А ему за пытки, за доведения до самоубийств тоже двенадцать накинули, чтоб не дуло. Мы радовались Горбачеву, уважали его. Наверное, так же радовались зэки, когда Сталин сдох.

Из подпола выходят подпольщики

НЕМНОГО ПОДПОЛЬЯ

Все же на мировоззрение героев Девяткино еще отбрасывала тень ушедшая сила красного тоталитаризма. Малышеву, уже отсидевшему за два убийства – неосторожное и непреднамеренное, – не хватало только обвинения в организации третьего – в Девяткино. Сначала они с Челюскиным два месяца не ночевали дома, а когда их фамилии и имена стали фигурировать в милицейских справках и их стали разыскивать, подались в бега. Сначала по липовому приглашению оказались в Финляндии, а оттуда перебрались в Швецию, где попросили политического убежища как узники совести – верные традициям евангелисты, подвергающиеся гонениям. Они даже бороды отпустили – так, с их точки зрения, должен был выглядеть настоящий евангелист. Шведы им поверили. Вскоре к ним присоединился Утюг, который выдал себя за пацифиста, отказавшегося воевать в Афганистане. Утюг обошелся без бороды.

Никаких кредитных карт у них и в помине не было, а валюты они взяли с собой немного, так что очень скоро двое Саш и их приятель начали бедствовать. Они снимали углы у девиц из Ленинграда, обосновавшихся в Стокгольме, и думали, как заработать. Первые попытки были честными: они пришли в спортивный клуб и продемонстрировали шведам свое спортивное превосходство. Ими восхитились, но предложили отстаивать честь потомков викингов бесплатно. Они же были поклонниками схемы Федора Шаляпина, кто постоянно напоминал: «Бесплатно поют только птички».

Тогда они решили работать на погрузке и разгрузке тяжелых предметов, но предметов было много, а платили мало. По воспоминаниям одной из девушек, приютившей их компанию в Стокгольме, Малышев в конце концов сказал: «Они сами толкают нас на криминал». Но даже и криминала достойного им не подвернулось. Дошло до того, что изгнанники были вынуждены лазить по соседским балконам и без спроса собирать овощи, оставленные там на хранение.

Их будто рыб из воды вытащили, и они изнывали от безделья. Макароны поедят вечерком и спать нос к носу, как в тюремной камере. Хоть кистень в руку бери. Малышев стал нервничать, мол, псковский мужик, а проживает дни как овощ. Вокруг-то – тишь, спокойно так, что зайцы по улицам бегают – их никто не трогает. И решили они пойти на дело. Даже не ради наживы, а от скуки смертной.

Сначала заприметили в порту фуры, а показалось им, что в фурах – меха, и причем чернобурые. В супермаркете украли ножи покрепче, подкрались ночью, Утюг залез на плечи Челюскину, Малышев на атасе. Воткнул клинок в резиновую ткань, а оттуда хлынул фонтан отвратительной жижи. Оказалось, что это емкости с жидкостью для автомоек. Эта гадость и обдала Утюга с Челюскиным с головы до пят. Отплевались, бредут – чистые два Шрека. Малышев поодаль – не подходите ко мне близко. Полицейская машина мимо едет, удивленно на них оттуда глядят – не останавливаются.

Отмывшись, решили подломить загородные коттеджи. Там же сейфы, а в них – от бриллиантов до биржевых бумаг. Украли в супермаркете гвоздодер, подкрались вечерком к дому, а квартирники из них – никудышные. Малышев не выдержал всех этих скрипов, сделал мхатовскую паузу, задумался как маршал Жуков над картой наступления и молвит: «Дай-ка я». Поднатужился своей силищей богатырской, чтобы аккуратнее вышло и… отломал половину двери вместе с петлями. Как медведь из кустов.

Забежали, друг друга чуть не затоптав – ведь сейчас разбогатеют, а внутри все прибрано, в шкафах одноразовая посуда, а посредине стоит упаковка от телевизора без телевизора. Ну не надо сюжетов писать.

Они продолжали часто гулять по центральным улицам: в сотнях магазинов и лавочек всегда было чем поживиться. Однажды к ним прилип фотоаппарат-мыльница, и на него Утюг сфотографировал Челюскина, Малышева и еще Димку в полный рост на одной из самых людных туристических улиц. Эту фотографию нашли у Малышева при обыске в 1992 году.

Та самая легендарная фотография (Малышев справа), которая так напугала Скандинавию

Малышев (справа), Швеция