помочь нам не хотите?!» – возмутился один из них. А мой приятель отвалился на спинку стула и отвечает: «Не-а». С тем и ушли.

Но я помню тот день, вернее, тот стук в дверь моего служебного кабинета, который раздался в 1989 году. Вошли сотрудники КГБ. Я сразу удивился, что они постучали. Присели вокруг меня и так честно признаются, что они ничего не понимают, что творится на улицах, как быть с бандитами и кто они такие. Попросили помощи. В итоге я им предложил поездить с нами вечерами, ночами, а я уже, так уж и быть, прослежу, чтобы никто их не тронул.

Так пала их власть.

Сегодня ФСБ внедрена не то что во все органы, но и в правительство, региональные власти, банки, корпорации и далее по списку. Они вновь стали старшими братьями полиции, прокуратуры. Я бы сказал, даже строгими отцами.

КАЗАКИ

12 марта 1989 года в Ленинграде бурлил Народно-демократический союз и примкнувшее к нему студенчество. Они вышли на исторически намоленное революциями место – к Казанскому собору. Код места забрендирован еще народовольцами, которые в декабре 1876 года там устроили первую манифестацию. Митинг, будущие российские флаги, мегафоны, выступления. Тысячи три собралось.

На углу канала Грибоедова и Невского стоял грустный автобус с первыми тогда омоновцами, созданными отнюдь не для разгонов демонстраций, а скорее, чтобы хоть как-то реагировать на эскалацию уголовного насилия. Среди них были и те, кто 8 марта 1988 года уже штурмовал ТУ-154. Вернее, семью Овечкиных, захвативших борт и требующих вылета из СССР. Операция тогда планировалась наспех, сотрудники никогда на самолетах не тренировались, так что случилась перестрелка, где, кроме пяти террористов, погибло еще четыре пассажира.

Когда собравшиеся уже вошли в раж, хотя ничего не били и не ломали, старшему группы ОМОНа по радиостанции прозвучал приказ: «Видите толпу? Рассекайте!»

«Товарищ полковник, во-первых, я в ней стою, так что вижу, – для начала ответил омоновец Нестеров. И добавил главное: – Во-вторых, я и вас вижу. Вон вы на третьем этаже Дома книги стоите. Спускайтесь вниз, вместе будем рассекать».

Потом кое-кому из вольнодумцев ласты все-таки скрутили, но это было уже за то, что они залезли на памятник Кутузову.

Это и был революционный момент – «казаки» отказались разгонять молодежь.

В воспоминаниях участников Февральской революции есть новелла, как 24 февраля 1917 года такие же казаки отказались хлестать рабочих, хлынувших с Выборгской заставы в центр Петрограда.

ВОЗМЕЗДИЕ

Наконец, 16 апреля 1989 года, следователю областной прокуратуры Лещенко открылась секретная картина. Он пишет в очередном запросе начальнику вновь созданного подразделения по борьбе с организованной преступностью Горбачевскому: «На рынке в Девяткино произошла драка между двумя преступными группировками за раздел сфер влияния». Далее он называет несколько фамилий, прозвищ и просит уточнить, доставить. Тем временем в Ленинграде многие официантки центровых ресторанов знали, кто был в Девяткино. Почему и при чем здесь Малышев с Кумариным, тоже знали на улице.

ЗАГРАНИЦА

«Заграница – это миф о загробной жизни: кто там побывал, тот оттуда не возвращается», – писал Илья Ильф. В советской реальности почти так и было. Официально, правда, границы закрыты не были. По идее, для того, чтобы их пересечь, требовалось то же, что и сейчас: загранпаспорт, путевка и виза. Загвоздка состояла в том, что для получения загранпаспорта необходимы были характеристики с места работы (идеологически выдержан, морально устойчив) с тремя визами (директор – парторг – профорг) и справка из первого отдела о том, что проситель не является носителем секретной информации. Так что на деле за рубежом бывали только немногие избранные. «Курица не птица, Болгария не заграница» – шутка близких к номенклатурным верхам советских снобов: еще какая заграница, более недостижимая, чем сейчас какая-нибудь Бразилия. Представления о «свободном мире» были самыми приблизительными и почти всегда преувеличенно позитивными. Заграница виделась каким-то недоступным раем, где все одеты в джинсы, пьют виски и ездят в Венецию.

Михаил Горбачев дал своим подданным свободу, которой они лишились в 20-е годы, – свободу передвижения. Отныне для того, чтобы поехать в Болгарию или даже в США, достаточно было отстоять длинную очередь в ОВИР (отдел виз и регистраций) и еще одну такую же в консульство страны поездки за визой. Более того, государство даже сделало своим первым туристам своеобразный подарок: во Внешторгбанке на Малой Морской улице можно было по официальному курсу, то есть практически на халяву, купить 300 долларов. Остальные деньги отдавали по рыночному курсу оставшимся в Союзе родственникам знакомых эмигрантов в рублях, а по приезде у этих самых знакомых забирали доллары, шекели или немецкие марки.

Первое пребывание в капстране всегда оборачивалось помутнением. Прежде всего, советский человек чувствовал себя на положении отщепенца. Каким бы ни был твой социальный статус в Рашке, как называли нашу страну многочисленные эмигранты, в Нью-Йорке или Берлине он ничего не стоил. Большинство русских туристов не владели ни одним иностранным языком, могли покупать одежду только в самых захудалых секонд-хендах и вынуждены были экономить на еде. Вторым шоком становилось непредставимое материальное изобилие. Любой универсам в самом мрачном уголке Бруклина выглядел на фоне Елисеевского магазина как авианосец по сравнению с речным трамвайчиком. Советский человек впервые узнавал слово «йогурт», выяснял, что сыр бывает не двух, а двух сотен сортов, дивился разнообразию алкоголя. Торговые площади и отсутствие очередей приводили приехавшего в состояние, какое испытывает никогда не бывавший в городе деревенский житель, увидев небоскреб. Люди уходили в запой, с ними случались инфаркты, они понимали, что прожили жизнь зря, что они неполноценные. Они даже не знали, как открывается обычная жестяная баночка с кока-колой.

Пройдет много времени, в конце концов, с гайдаровской реформой, товарные рынки будут насыщены, заграницей станут Эстония с Украиной. Но это ощущение первого шока не пройдет у большинства никогда. Желание жить в своей стране, а быть не хуже иностранца, чувство оскорбленного национального достоинства, память о пережитом унижении станет в некоторых случаях основой идеологии, побудительным мотивом для достижения целей. В начале 90-х годов Владимир Жириновский, самый близкий по взглядам к авторитетам политик, учившийся, по иронии судьбы, в одной школе с будущим «тамбовским» депутатом Госдумы Михаилом Глущенко, напишет: «Мы помним, как мы возили сумки „поношенных трусов“, теперь пусть послушают, как шуршат шины наших „мерседесов“ по их автобанам».

Горбачеву радовались как смерти Сталина Анатолий ЛУКИН, Лука, из блатных

Родился в Ленинграде в интеллигентной семье, мать учительница. Занимался регби, поступил в Военмех, играл в группе «Аргонавты». Но долго не продержался, увлекся центром, закрутило – стал бегать по Галёре, крутить дела, со мной шлялась такая центровая девка – Твигги. Пятый номер, между прочим. И, между прочим, дочка члена обкома партии. В 1976 году я с этой Твигги попал в историю, и нас приняли. Ее-то папаша отмазал сразу,