это волки. Пальбы пока не было, но стало ясно, что не у одного меня есть ствол, и удостоверение не влияет на скорость пули. Как-то однажды у меня на территории сожгли «Жигули», а один «казанский» заявил: «„Жигуль“ горит так же, как и „мерседес“».

Пришло время талонов. Я, например, все время хотел есть. Раньше бы заскочил в «Космос» и там по знакомству бы до отвала навалили, а теперь не хотелось. Они стали высокомерны. Как-то зашел, так новый бармен так мне ответил, что я салфетки сбил и много чего «хорошего» ему наговорил. Всеобщий дефицит всего пришел. Плюс якобы борьба с пьянством. Мы начали все доставать. Угол Карпинского и Науки превратился в пьяный. Спортсмены начали их поджимать. Мы поставили пару ларьков возле станции метро «Академическая», где торговали наши жены. Об этом все знали. Порой наезжали и на нашу точку и вынуждены были решать. Торговали корюшкой с Ладоги. Сотрудники шестого отделения лично с лотков торговали. Принимали вещи на комиссию. Импортные ликеры пошли – персиковые, Амаретто. Закупали на Апрашке. Деньги, товар хранили в кабинетах. Тетрадка прихода лежала у меня на журнале регистрации агентурных сообщений. Вот в агентурных сообщениях была уже сплошная липа, а в бухгалтерских самопальных блокнотиках – не липа. На улицах уже Шанхай начался.

Конец нагайки

ГОСУДАРСТВЕННАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ

Власть в СССР держалась на том, что в конце 80-х Гавриил Попов, тогда будущий, а теперь бывший мэр Москвы, назвал «подсистемой страха»: в Советском Союзе были, конечно, пироги и пышки, но важнее их были кулаки и шишки. Мобилизационная экономика могла работать только в том случае, если ее рекрут понимал: шаг в сторону – расстрел. Эту карательную функцию выполняли ЧК – ГПУ – НКВД – КГБ. Однако уже в брежневское время руководимый Юрием Андроповым КГБ, как и все советское общество, проржавел. В глазах обычного ленинградца Комитет являлся незримой силой, которая не позволяла специалисту по Возрождению из Эрмитажа поехать в Италию; которая боролась за то, чтобы Анатолий Карпов выиграл у Виктора Корчного матч за звание чемпиона мира по шахматам; которая решала, кто достоин аспирантуры, а кто должен работать в школе. Основные свои ресурсы эта организация направляла на борьбу с идеологическим врагом – группой довольно безобидных художников и мастеров слова, мирно проводящих жизнь в кочегарках и на кухнях. Другой важной прерогативой КГБ была борьба с валютчиками и фарцовщиками, и в этом случае ее КПД уже был как у паровоза. Впрочем, даже в борьбе с самиздатом, абстрактной живописью и верой в Иисуса Христа КГБ работал примерно так же эффективно, как Министерство сельского хозяйства в борьбе за урожай: денег, усилий и оперативных комбинаций много, а результат – песни Высоцкого из каждой форточки. Когда же врагам народа сначала разрешили беспрепятственно заявлять о своем несогласии с властью, пусть и не в политических аспектах, а потом их еще и показали по телевизору, КГБ буквально потерял смысл своего существования. Кроме того, все знали, что комитетчики были всегда обеспечены в разы лучше, чем милиционеры или армейские офицеры. Должностной оклад майора КГБ был таким же, как у армейского полковника. Для них существовала сеть собственных распределителей, больниц, санаториев. И вдруг в одночасье, с появлением кооперативов и теневого бизнеса, появилась масса людей, материально живших несравнимо лучше, чем рыцари плаща и кинжала. Закрытые распределители не избежали всеобщего дефицита, товаров в них резко поубавилось. Все это способствовало снижению служебного рвения сотрудников. Когда Комитет стали пытаться перепрофилировать на борьбу с организованной преступностью, вскрылась практически полная профессиональная непригодность его работников. Оказалось, они не обладали навыками работы с уличной преступностью – не то что с вооруженными бандами, но даже со сравнительно безобидными карманными ворами.

Сотрудники Комитета государственной безопасности внешне вежливо, но внутренне высокомерно смотрели на краснознаменную милицию. Они так и назвали МВД – младшим братом, а милиция вынуждена была всегда и везде уступать дорогу старшему. Примеров тому, даже документальных, тома, а приведем самый, на мой взгляд, прелестный. Согласно совершенно секретному приказу, если оперативник уголовного розыска или отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности получал какую-либо, даже агентурную информацию о руководящих членах советских и партийных органов, включая райкомы, то он немедленно должен был ее направить в КГБ. И забыть. Если же он сам что-то начинал вынюхивать, то это было нарушение приказа министра МВД с вытекающими оргвыводами. Точка. И еще: прослушивание телефонных разговоров было прерогативой только КГБ. Если оперативник МВД уж очень хотел, то прослушкой занимался все равно КГБ. После чего прослушивал свои сводки и то, что считал нужным, – отправлял в милицию. А если считал, что милиции это знать не надо, то не отправлял.

КГБ мог зайти в уголовный розыск, забрать какой-нибудь материал проверки и помахать ручкой – работайте дальше, не отвлекайтесь, анализ – не ваш конек. Отношение к ним было соответственно негативное. Мягко сказать. Милиция понимала, что их держат за уличных дворняжек. К тому же объем работ был несопоставим. Опер или участковый был в прямом смысле по уши завален бумагами, а следователю КГБ ради качества запрещалось совершать более одного процессуального действия за день. Допросил – и все, больше нельзя, устанешь.

Получали в КГБ больше, одевались они лучше, в театр ходили с женами. Пусть к началу перестройки все идеологемы начали скрипеть, КГБ еще продолжал душить малейшие всплески антисоветчины.

Однажды во время рейда в 1985 году мы наткнулись на каких-то художников. Проверили их сумки, а там оказались самиздатовские книжки еще никому не известных митьков. Начинались их вирши так: «Максим отрицал величие марксизма, но когда его вызвали куда надо, то он и там отрицал. Чем подтвердил принцип ленинской философии «отрицание отрицания». Мы посмеялись и отпустили их. Наутро мне звонок из райотдела КГБ, не видел ли я вчера у каких-то студентов книжек в красном переплете? Я отвечаю – не помню. Как же так? А я говорю, что по картотеке краденого красные книжки у меня не проходят, а читать мне некогда, да и вредно. «Похоже, вы не хотите найти с нами общий язык. У вас, наверное, вся секретная документация в идеальном порядке?» – отвечают на том конце провода. «Дальше фронта не пошлете», – отвечаю я и кладу трубку. Уже было можно и так.

В 1988 году уже в управлении к нам подкатила пара из ларца, одинаковых с лица. Оба из пятой службы КГБ, отвечающей за антисоветизм, попов и евреев. Попросили задержать какой-то грузовик с библиями. Они же всегда нашими руками все мастерили. А мой напарник возьми и скажи: «А в конституции закреплена свобода вероисповедания». – «Вы что,